Как же быстро в нашем доме становится тихо. Вот зарплата, вроде бы, только что смеёшься – чайник свистит, посуда звякает, кто-то хлопает дверцей шкафа и пытается выцарапать последнюю шоколадную конфету — а тут вдруг... тишина. Глухая, липкая, как тёплый пластилин в детских руках.
Я села в своё любимое кресло у окна. Собственно говоря, кресло – слово громкое. Пятнадцать лет назад это была гордость гостиной, теперь — просто старый, надёжный друг. Скрипит тихонько пружинами, подушки сдаваться не хотят. И вот в этом кресле я и пряталась от взглядов Наташи — моей дочери. Пряталась, будто не я хозяйка квартиры, а… кто? Посторонняя? Гостья?
Вчера вечером между нами с Наташей всё вспыхнуло неожиданно — вроде и повод ерундовый. Ну, не убрала она тарелку за собой, ну и что? Я устала повторять: "Наташа, моя радость, вся работа по дому на мне, может, поможешь хотя бы пару раз в неделю?" Но у неё свои заботы. С работы приходит усталая, усталость эта в словах, в походке, даже во взгляде. Вот и не сдержалась я. "Почему всегда всё я?!" — вырвалось у меня чуть громче, чем хотелось.
Она молча вышла из кухни, хлопнула дверью — даже дозвониться до неё не удалось потом. А потом... шли часы, и только часы на стене проверяли мои нервы. Они тоже, кстати, что-то ждут — может, мира.
И на этом фоне даже наша пушистая Мусенька решила держаться подальше. Обычно весёлая, цепкая, вечно крутится у ног, в этот раз прошмыгнула мимо меня и свернулась у батареи, будто на меня обижена. Вот кто умеет показывать свой характер…
Знаете, я всегда считала, что животные всё чувствуют. Смотришь на кошку — и понимаешь, правду говорят про эту таинственную связь. Только совсем не думала, что испытать всю эту "кошачью мудрость" доведётся так — на себе, в такое пасмурное утро.
Посуду я мыла почти в полной тишине. Ни знакомого "мур-рр" у ног, ни голоса дочери. Даже радио почему-то не ловило волну. В зеркале в ванной — слегка взлохмаченная, с тенью вчерашних слёз на лице женщина. Пятьдесят четыре, а чувствую себя девочкой, которую оставили одну на большой перемене.
Тарелка, вилка, кружка... — по порядку, чтобы не думать, не вспоминать. Но всё равно вспоминалось. Сейчас даже смешно: два взрослых человека, а сцепились как старшеклассницы из-за пустяка. Даже муся, кошка наша, недовольна!
Ещё пара часов — и всё равно надо делать вид, что ничего не случилось. Кто, если не я, разрубает тут мёртвые петли молчания?
Но пока я стою у окна, а вокруг — дрожащий утренний свет. Беззвучно пополз снег. Он тревожит только стекло, предвещает перемены.
А внутри — надежда, что перемены эти будут тихими… и совершенно не такими, как вчера.
День тянулся, будто резиновый, длинный и прозрачный, почти без запаха — если не считать чёрствого хлеба на кухонном столе. Мне всегда казалось, что самые трудные разговоры случаются от отчаяния — когда уже невыносимо сдерживаться дальше. Вот только сегодня… даже попытки завести обычный бытовой разговор заканчивались тишиной.
– Наташа… ты что-нибудь будешь на ужин?
Молчание из глубины комнаты, свет телефона скользнул по темнеющим обоям.
– Нет, – нехотя пробормотала дочь. Как чужая, ей-богу.
Я вернулась на кухню, невольно оглянулась — Мусенька села на подоконнике, спиной ко мне. Удивительно властная поза — хвостом подёргивает, мурчит где-то внутри себя. Раньше обязательно прыгнула бы на колени, а сейчас — молчаливое презрение. "Предали и кошку", – сумрачно подумала я.
За день я пыталась пять раз попробовать заговорить с дочерью.
Всё напрасно. Наталья словно выстроила невидимую стену — не пройти, ни слову не перескочить. Смотрю на неё: чёлка на глазах, губы сжаты в полоску. Такая взрослая — и такая уязвимая. Наверное, очень похоже было бы посмотреть на себя с таким же выражением в юности.
Понимаю: обида тоже имеет вес. Давит на плечи, стягивает грудь кольцом. Вот только я будто бы сама взвалила на себя этот мешок и теперь не могу сбросить.
А ещё — кошка...
Мне не хватает её — этой маленькой тёплой пружинки на коленях, мягких коготков, доверчивого мурлыканья в ладонь. Какая же я одинокая без этого всего… Дом за несколько часов стал чужим, будто мы втроём сидим в разных квартирах, связанных коридорами.
Я стала часто заговаривать с Мусей, чтобы хоть немного разморозить скованное пространство:
– Мусенька, ну иди ко мне… Мы же не ссорились.
Только кошка отвечала тяжелым взглядом, моргнула, поскоблила подоконник когтями, и всё. Сразу ощущение, будто не ты кормишь кота, а он тебя терпит. Мол, не заслужила.
Старалась делать всё как обычно: заваривала чай, тёрла морковку в салат, аккуратно загибала уголки полотенец. Даже хлеб нарезала толще — всегда Наташе нравилось. Но — ничего. Сидит за дверью, ест в одиночестве. "Может, плохой мамой была? Где-то, наверное, переборщила — а где-то сдала назад…", – вот такие мысли крутятся по кругу.
Иногда, кажется, мудрость приходит только после сорока — но и тогда опаздывает. У нас с мамой бывали свои споры, но так холодно, так мучительно никогда не было.
С вечера стало казаться, что комната сжимается. За окнами мягко чернел февраль — моросил снег, падал тусклый свет фонаря на занавеску.
Я хотела снова сказать что-то важное, вроде бы простое и даже банальное:
"Ты у меня одна. Мне так не по себе без тебя." Но — не решилась.
И пока я стояла у плиты, нарочно тихо, чтобы не потревожить никого — за спиной мяукнула Мусенька, но не ко мне. Просто к холоду, к батарее, к собственному одиночеству.
Где-то в десятой попытке перестать жалеть себя я подумала, что, может, всё наладится само…
Переждём шторм, и кошка вернётся на колени, и дочь скажет: "Мама, давай вместе ужинать." Мечты… Пусть маленькие. Всё-таки держат меня на плаву.
Ночь пришла неожиданно рано — будто кто-то выключил прожектор, оставив меня на сцене перед пустым залом. Лежала я в темноте, подслушивая тишину квартиры. Тишина глухая, густая, такой в детстве боялись — вдруг из темноты вылезет страшная мысль или обида, которая никогда не отпустит? Да и этот глухой страх… остаться с равнодушием одна на один.
Часы тикали над изголовьем. Я переворачивалась с боку на бок — сначала из-за муравья от воспоминаний под лопаткой, потом начался этот раздражающий шум в ушах… А потом пошла странная тяжесть, давящая, как будто кто-то сел на грудь: жар в висках, сухость во рту, сердце стучит как барабан по чужеродной коже.
Давление.
Сначала решила, что просто сон дурной — но нет, комната качнулась, как вагон метро, пошатывай меня кто-то невидимый. Крикнуть? Позвать Наташу?.. Глупо было бояться, но страшно.
А потом, пока я дышала через силу, нащупывая таблетку в прикроватной шкатулке, к кровати осторожно подошла Мусенька. Моя пушистая маленькая спасительница — шлёпнула хвостом по покрывалу, пристроилась рядышком, коснулась носом моей руки, устремив в глаза весь свой кошачий разум.
Что-то щёлкнуло — где-то глубоко под сердцем. До слёз. Я чувствовала остро, почти физически: дома есть кто-то, кто простил… кто знает — и приходит вовремя. Мусенька согревала меня, как умела. Грела не только тело — душу тоже.
И тут в проёме двери появилась Наташа. Стояла, не решаясь подойти близко. В глазах та же усталость — и ещё что-то трепетное, виноватое, растерянное. Я тихо сказала:
– Всё в порядке, доченька. Просто давление шалит. Уже легче…
Она медленно подошла, присела на краешек кровати. Смотрит вниз, к Мусе, потом — мне в глаза. Вздохнула.
– Прости меня, мама… – еле слышно.
Губы натянуты, глаза в слезах — и только теперь я, кажется, увидела в ней ту самую девочку, что совсем недавно боялась темноты и пряталась под одеялом.
Я хотела поднять руку и коснуться дочери, но не успела: Наташа сама обняла меня — коротко, неловко, как умеет только взрослая дочь, пережившая трудный день.
А Мусенька… мурлыкала счастливо, будто это и была её маленькая кошачья победа.
В этот миг я поняла — даже самые тяжёлые слова можно согреть тихим прикосновением. И кошка иногда мудрей людей. Иногда — гораздо мудрей.
Утро наступило неожиданно мягко.
Я проснулась от знакомого щекотания — Мусенька развалилась на моих коленях, будто вовсе не было вчерашней ссоры и холодной стены между нами. На душе стало немного легче — может, действительно, всё плохое уходит с ночными страхами?
День начался непонятной, почти детской надеждой. Наташа с самого утра незаметно суетилась на кухне: гремела посудой, бормотала под нос, как будто искала нужное слово или думала, что сказать при встрече. Что-то изменилось — никто больше не бежал от неловкости, никто не прятался за дверями.
Я лежала и думала: "Как же оно теперь будет?". Почему-то отчётливо ощущала — перелом настал, а вот к чему он приведёт, только предугадать невозможно. Иногда судьба преподносит такие развороты, что диву даёшься.
— Мам, – осторожно позвала Наташа с порога, — ты как себя чувствуешь?
Я улыбнулась.
— Уже лучше, солнышко.
В этот момент — подтверждая: всё, что должно случиться, происходит тогда, когда мы готовы — с кухни донёсся запах поджариваемых тостов и… мужской голос.
Я замерла. Разве мне это приснилось? Сначала подумала: сны путаются с реальностью, но тут — шаги. В дверях появился бывший муж — Сергей. Стоит, растерянный, неловко улыбается, как тот мальчик на выпускном, который не выучил урок и теперь мечтает провалиться сквозь пол.
— Привет, – прошептала я, чувствуя, как сердце колотится.
— Привет… Я — только помочь… Наташа сказала, маме трудно, пусть, мол, попробуем снова… Ну, хотя бы завтрак вместе.
Мусенька, почуяв что-то важное, торжественно уселась между нами, как часовой. Я невольно улыбнулась сквозь слёзы — то ли от счастья, то ли от растерянности.
— Ирина, – робко начал он, – ну что… попробуем вдвоём, а?
Я посмотрела на Наташу. Она послала мне едва заметную, дрожащую улыбку. На глазах у неё застыл испуг и странная надежда — "Может, теперь всё будет по-другому?".
А за окном первым утренним светом проскользнула весна. Не календарная, а настоящая — такая, какая приходит после долгой заснеженной ночи. Когда всё старое уходит, а впереди есть место чуду. Новую главу нельзя предугадать, можно только довериться ей.
Я взяла Сергея руку, Мусенька тут же легла поверх — будто скрепила союз своим кошачьим согласием.
Иногда нужно всего лишь одна ночь — чтобы простить, понять, стать ближе. И не обязательно всё произносить вслух. Изменения подкрадываются мягко, как наша кошка. Главное — не отмахнуться. Принять подарок судьбы.
А вы долго держите обиды в себе? Поделитесь в комментариях.