В те времена, когда Волга была ещё молодой, а Жигули — не горами, а лишь холмами, жил в здешних лесах удалой охотник Микула. Был он статен, как сосна на ветру, и меток, как сокол в пике. А сердце его принадлежало Дарьице — девушке статной, с косой, что темнее ночи, и взглядом, от которого даже волки отводили глаза.
Но судьба, как известно, любит играть с людьми, словно осенний ветер с жёлтым листом. Избрали Микулу атаманом вольной дружины, и закрутила его жизнь в дальних походах. То ли чары заморской красавицы опутали его разум, то ли просто забыл он, откуда корни растут, только вернулся он к родным берегам не с тоской по Дарьице, а с чужеземной женой на руках.
Узнала об этом Дарьица. Не заплакала, не закричала — лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Встретила она Микулу на высоком берегу, где Волга делает свой первый крутой поворот.
— Ты ли это, суженый мой? — спросила она тихо, а голос её был холоднее февральского льда.
Микула потупился, но было поздно.
— Прости, — пробормотал он.
Но гордая Дарьица не простила.
— Если не мне, так Волге будешь принадлежать!
И с этими словами толкнула его в воду. А затем, не дав ему и всплыть, кинулась следом — так сильно ещё любила, так сильно ненавидела.
Наутро люди увидели: там, где ещё вчера был лишь пустынный берег, поднялись из воды две каменные громады. Одна — стройная, обрывистая, будто застывший в вечности женский силуэт. Другая — широкая, могучая, как плечи богатыря.
С тех пор и зовётся гора Девьей, а курган — Молодецким.
Или, быть может, было иначе...
Говорят, что Микула и Дарьица вовсе не погибли от несчастной любви, а стали каменными стражниками родного края. Когда с востока пришли кочевники, желая покорить волжские земли, встали они на берегу плечом к плечу. Тучи стрел полетели в них — но ни одна не пробила их сердец. А когда враги приблизились, ахнули: перед ними выросли не люди, а две неприступные скалы.
Так и стоят они до сих пор — Девья гора и Молодецкий курган. Сторожат покой Жигулей, отражают ветра, дают приют орлам да туристам с фотоаппаратами. А по ночам, когда луна серебрится на волнах, старые рыбаки клянутся, что слышат — то ли шепот, то ли песню, доносящуюся со стороны каменных исполинов.
То ли это ветер играет в расщелинах, то ли души тех, кто так и не смог ни забыть, ни простить