Ах, эти старые пристани на Волге — почерневшие, скрипучие, пропахшие рыбой, смолой и временем! Они ещё помнят, как пароходы, важные, как губернаторы, подходили к сходням под гулкий плеск волны, как купцы в картузах и матросы в тельняшках толклись у причалов, как пахло дегтем, соленым ветром и свежевыловленными осетрами.
Теперь же они стоят, как старые актеры, забытые зрителями. Доски, некогда отполированные тысячами ног, теперь рассохлись и поскрипывают жалобно, когда редкий прохожий ступает на их горбы. Ржавые кнехты, когда-то державшие тугие канаты, теперь лишь цепляют взгляд случайного меланхолика. А вода — всё та же, вечная, равнодушная, — лениво лижет сваи, будто дразня их воспоминаниями о былой суете.
Но иногда, особенно на закате, когда солнце растекается по воде медью и пурпуром, кажется, что вот-вот — и пристань оживет. Вот загудят пароходные гудки, вот зашуршат корзины с рыбой, вот зазвенит чей-то смех, обрывок гармоники, крик чайки… Но нет. Только ветер шевелит облупившуюся краску, да где-то в щелях скребется настырная мышь.
А ведь когда-то здесь кипела жизнь. Здесь прощались и встречали, здесь грузили арбузы и бочки с икрой, здесь, может быть, чья-то судьба свернула не туда — или, напротив, нашла свой единственный путь. Теперь лишь тени былого скользят меж полуразрушенных свай, да редкий рыбак, сидя на корточках у воды, лениво поплёвывает в волны, глядя, как уплывает вдаль то ли поплавок, то ли прошлое.
P.S. Самые прочные канаты — не из пеньки, а из памяти. Ими всё ещё привязаны к Волге тысячи историй.
(Этот текст можно прочитать за пять минут. Но если однажды, глядя на воду, вы вдруг вспомните эти строки — значит, он уже стал частью вашей жизни.)