Мне двадцать семь. Смешная цифра — вроде взрослый, с опытом, с мозолями, а внутри всё равно семиклассник, который смотрит, как маме снова смешно от шутки брата. Я тогда тоже пошутил. Не смеялась. Сказала: «Не твоё». И пошла выносить ему сок с трубочкой, потому что он «уставший». А я в тот день принёс грамоту с олимпиады и забыл куртку в школе, потому что руки были заняты — хотел показать ей сразу, с порога. Тогда ещё надеялся, что увидит.
Её зовут Лариса. Я не называю её «мама» уже третий год. Хотя в телефоне она до сих пор сохранена как «мамуля». Так и не переименовал. Всё надеялся на что-то. Теперь вот получил голосовое.
Записано одним дублем. Никакого «привет», никакой воды. Только тихо:
«Кажется, я выбрала не того ребёнка, в которого стоило верить. Мне очень жаль».
У меня на кухне в этот момент кипела гречка. Плитка пищала — я забыл убавить. А я просто стоял. В футболке с пятном от кофе и с этим голосом в голове, как заезженной пластинкой.
«Я выбрала не того ребёнка».
Не «я была несправедлива». Не «прости, что делала тебе больно». А просто — «не того».
И я снова семиклассник. С этой грамотой в руке. Только теперь я взрослый, живу один, мою полы сам и работаю в техподдержке на два чата. А внутри всё та же проклятая школа, только звонок другой — уведомление о продаже её дома.
Дом, который она выкупала пятнадцать лет. Дом с линолеумом, который мы вместе стелили на кухне. Где я прикручивал уголки у плинтусов, а брат Вадим в это время лежал в зале с PlayStation и кричал: «Кофе, ма!». Ей не мешало. Ей казалось это милым. У неё аж лицо светилось. А я всё прикручивал. Молча. Углы, свою гордость и желание просто, чтоб заметили.
Три года тишины. Последний разговор — чистый цирк. Она тогда сказала:
— Ты правда не подпишешь за Вадима?
— Он уже на мне кредит испортил. Мама, ты серьёзно?
— Не называй меня так, если собираешься разрушать семью.
Разрушать семью. Потому что я не хотел снова отдавать чужие долги. Потому что я посмел сказать «нет» её любимчику, её Вадьке, её солнечному мальчику, её ангелу с бутылкой «Балтики» под мышкой и протоколом о вождении в пьяном виде.
Едрёна кочерыжка. Ну и «ангел».
Она не просто покрывала. Она брала кредиты, когда ему надо было «раскрутиться». Прятала его от повестки. Платила за адвоката, когда он избил парня у клуба. А мне говорила:
— Не лезь. Он слабый. Ему труднее. Ты же у меня умный.
Ты же у меня умный.
Вот это вообще как приговор звучало. Не как похвала. Как контракт. Ты умный — значит, не ной.
Ты справляешься — вот и справляйся.
Ты же не пьёшь — ну и хорошо.
Ты же не сидел — горжусь. Но всё равно почему-то гордилась больше тем, кто сидел, но вышел «красиво».
Я не перезванивал. Не потому что злой. Не потому что хочу, чтобы она страдала. А потому что я знаю — это не покаяние. Это — отчаяние. Это не «я поняла». Это — «мне теперь некому звонить». Это — «я больше не могу платить за ошибки любимчика». Вот и вспомнила про запасной вариант.
А я не запасной. Я не телефон на подмену.
Я — её сын.
И я так хотел, чтобы она когда-нибудь сказала:
— Я вижу, как ты стараешься. Я знаю, что ты — хороший. Я горжусь тобой.
Но она сказала только: «Кажется, я выбрала не того».
Как будто мы — холодильники в магазине.
Как будто я был в ассортименте.
Ребята на работе думают, что я болею. Сказал, что живот. А у самого — мешки под глазами и ватные руки. Я неделю как на автопилоте.
Сходил в «Пятёрочку» — купил плов и сырки. Стоял у кассы, смотрел, как женщина платит детской картой, и чуть не разревелся.
Какая-то бабка у метро сунула в руку флаер с рекламой церкви. Там написано: «Те, кого отвергли, будут первыми».
Я засмеялся.
Громко.
А потом плакал в маршрутке. Мужик рядом сказал:
— Брат, всё нормально?
Я кивнул. Как дурак.
Он дал мне жвачку. Сказал:
— Отпустит.
А не отпускает.
Вот скажите мне, что я должен с этим делать? Мне жалко её. Реально жалко. Человек остался без дома, без денег, с одним чемоданом и фотографией сына, который вычистил её счета, а потом исчез. Да, она многое сделала не так. Многое — из слепоты, из страха, из кривой любви. Но она — всё равно человек.
Но я тоже человек. Я тоже её сын. Я не инструмент для решения чужих провалов. Я не кошелёк. Не жилетка для слёз, когда Вадик наконец оказался тем, кем он был всегда. Просто она не хотела видеть.
Я не перезвонил. Пока не готов. Может, не буду. Может, да. Не знаю.
Но я каждый день слышу в голове это её «жаль». И каждую ночь снова становлюсь ребёнком, который не умеет быть похожим на Вадима.
И впервые за много лет я не виню себя за это.
А если вы дочитали до этого момента — поставьте палец вверх и напишите в комментариях, что бы вы сделали на моём месте. Перезвонили бы? Простили бы? Или так и оставили бы всё — в голосовом сообщении, в воспоминаниях, в той проклятой школьной куртке с грамотой в руке?