Вот уже второй месяц Верочка вскакивала за пятнадцать минут до будильника в прекрасном настроении. Принимала душ, варила кофе, кормила кота Василия, потом делала локоны из своих густых платиновых волос, наносила один крем, потом второй, хлопала себя по щекам, отбивала второй подбородок и задорно улыбалась в зеркале.
Она могла поспать ещё полчаса, а то и дольше, могла не столь тщательно растушевывать румяна по скулам, не вычищать до скрипа жёлтые от многолетнего курения зубы. Могла, да. Но Верочка влюбилась. И не так, как в первого мужа – болезненно, отчаянно, словно танцевала танго во все нарастающем темпе, а на последнем выдохе собрала вещи и вернулась к маме.
Не так, как влюбилась во второго мужа: рассудительно, обстоятельно, навсегда. И так же серьёзно разлюбила за завтраком, когда услышала слышанное тысячи раз до этого шумное прихлебывание, в котором ей послышалось стариковское шарканье, плюх вставной челюсти, пахнущая одиночеством полосатая пижама.
Верочка влюбилась легко, весело, как в мальчишку из летнего лагеря в пятнадцать лет, когда только-только проснувшаяся женственность требовала немедленного выплеска. Которая, как шаровая молния, ударила, покружась, в первый попавшийся предмет, сожгла его своим слепым обожанием, о котором он так никогда и не догадался.
И теперь, поймав внутри себя похожее на то старое чувство, Верочка берегла его, качала, как беременная убаюкивает своего ещё не рождённого младенца, который яростно питается в животе, не давая забыть о себе ни на секунду.
Перед выходом Верочка уверенно подмигавает своему отражению в зеркале. Очень хороша, и не скажешь, что уже сорок восемь. Да и что такое возраст – просто цифры, которые к Верочке не имеют никакого отношения.
На улице Верочка прыгает в машину, открывает полностью окно и мчит на работу, чтобы успеть до того, как оживёт офисный муравейник, потому что ОН завел привычку приходить рано, заходить в приёмную и возиться с компьютером, который и без того прекрасно работает. Каждый раз, когда Верочка застает его возле своего кабинета, она делает вид, что удивлена.
-Виталик, вы так рано?
Он краснеет, прячет глаза, бормочет что-то несуразное и нелепое, быстро сбегает. Ему трудно ухаживать за ней. Он всего лишь системный администратор, она – креативный директор. Но однажды, когда придёт время, она даст ему понять, что его чувства взаимны, и она – такая яркая, ухоженная, стильная, независимая отодвинет для него край своего одеяла.
Сегодня, как и вчера, Верочка любит весь мир. Радостно здоровается с охранником и спрашивает, между делом.
-Как дела? Я опять первая?
-Доброе утро, Вера Константиновна, - склоняет голову охранник. – Почти, только кто-то из айти отдела чуть раньше пришёл.
Он бы сказать «припёрся», но разве так можно с самой Верой Константиновной ?
Несуществующий малыш внутри Верочки пинается, она кладёт руки на живот, чтобы унять сладкое предчувствие встречи.
-Виталик, вы так рано? – удивленно спросила она с порога и улыбнулась чуть приветливее, чем обычно. Благосклонно, даря лёгкую надежду, играясь и заигрывая.
Виталик краснеет, опускает взгляд. Верочка нарочно проходит мимо него стремительно, чтобы окружить своими яркими терпкими духами, пропитать насквозь, заставить думать о себе до вечера.
Ей потом трудно сосредоточиться на работе. Как девочка, вертится она в кресле, покусывая дужку очков, без которых некоторое время назад перестала обходиться при чтении.
-Эх, давно в меня никто не влюблялся, - мечтательно произносит она.
Воздушное настроение вынуждает её выскочить в приёмную ровно в тот момент, когда Виталик и хорошенькая малышка-секретарша Ева замерли возле принтера в укромном поцелуе.
Они не заметили застывшую в детях Веру Константиновну, иначе, конечно, отпрянули бы друг от друга, как школьники нашкодившие, но бесконечно счастливые, что шалость удалась.
Позднее Ева, пятясь, зашла в кабинет. Щеки сияли не то природным, не то, смущённым румянцем. Юбка-карандаш обнимала юные изгибы сильного стройного тела.
Поставив поднос на стол, она застыла с дурацкой улыбкой рядом, ожидая дальнейших распоряжений.
Ева была хорошим секретарём, и Вере Константиновне очень не хотелось её увольнять.
-Вера Константиновна, - прощебетала Ева. – Мне очень неловко говорить, но у вас помада на зубах. Простите.
-Спасибо, Ева, можешь идти, - едва размыкая губы, сказала Вера Константиновна. Все-таки придётся уволить, зло подумала она, стирая влажной салфеткой с лица чересчур яркие скулы.