Страстная женщина российской империи 2
Григорий Орлов пришёл к Екатерине в тот час, когда все держались в стороне: Екатерину унижал супруг и двор шептался за её спиной. Орлов был тот, кто не только щедро давал улыбку, но и грудью встал между нею и опасностью.
Григорий стал её партнёром — и по сердцу, и по войне. Он ждал признания, она — поддержки и честного плеча. Именно в Орлове Екатерина ценила защиту и решительность, ту короткую искру, что нужна была ей для взлёта.
С годами их страсть угасла — он становился слишком прям, слишком груб в политике, и Екатерина поняла, что любовь Орлова — первая, но не последняя.
Станислав Понятовский: юная нежность
Мало кто помнит сладкое лето, когда юная Екатерина, ещё не ставшая императрицей, впервые пережила трепет запретной симпатии. Польский красавец Станислав Понятовский очаровал придворных — и Екатерину, томящуюся в золотой клетке. Они учили друг друга французским словам, обменивались взглядами в тенистых садах. Станислав, тонкий, точёный, читал ей сонеты:
— Ты веришь, что когда-нибудь мы выберемся отсюда вдвоём?
— Я верю, что стану тем, кем должна, — шептала Екатерина — но мы оба знаем: судьба будет строже слов.
Их роман не выдержал веса имперских обстоятельств. Когда Станислава отправили домой, Екатерина молча плакала в подушку.
В Понятовском она впервые искала нежность и понимание души. Он остался символом юношеской, несбывшейся любви. Легким облачком на заре восхождения великой женщины.
Григорий Потёмкин: союз короны и сердца
Мартовским утром 1774 года Екатерина стояла напротив огромного окна в своей рабочей комнате. На столе — кипа бумаг, в душе — глухая усталость. После реформ, войн и дворцовых передряг, она почти смирилась с мыслью, что жизнь — нескончаемый бой. Вдруг дверь тихо скрипнула и в комнату прошёл Потёмкин: взгляд его был глубокий, походка неторопливая, губы чуть тронуты иронией.
— Ваше Величество, — шутливо поклонился он, — когда меня превращают в генерала, я чувствую себя лишённым свободы. А рядом с женщиной-государыней… вообще забываю, как зовут.
Она едва сдержала улыбку — этот человек умел сломать лёд её ролей и костюмов.
Вначале Потёмкин не был фаворитом в привычном смысле этого слова: он шёл по лестнице карьерной, не торопясь, предпочитая убеждать голосом, а не страстью. Придворные называли его “сумасбродом с гениальным сердцем”. Екатерина наблюдала, как он решал разногласия в Сенате, как спорил с дипломатами, как просиживал ночи над проектами нового города на юге страны. Он не ловил её взглядов — он бросал ей вызов.
Однажды, после утомительного заседания, она остановила его в коридоре:
— Чего вам не хватает в нашей жизни, граф?
Потёмкин пожал плечами:
— Ваша жизнь — как война на два фронта. На одном — Европа, на другом — собственное сердце. Мне хочется идти рядом.
Это было признание — не в любви, а в желании быть частью её пути.
***
Их отношения вспыхнули не внезапно, а как растянутое по времени электричество. Екатерина ценили в Потёмкине не только мужество и ум, но и редкую способность слушать и видеть её глубже государственных регалий.
Видели ли другие, как она встречает его поздно вечером после совещаний, когда Петербург замирал под одеялом тумана? Потёмкин появлялся в дверях без приглашения: приносил шутку, свежую идею государственного уклада или чашку редкого чая, которую искал для неё по всему городу.
— Ты знаешь, что мне иногда хочется быть не императрицей, а просто женщиной? — спрашивала Екатерина, отставляя в сторону бумаги.
Он приносил ей крохотное зеркало из новой мастерской и говорил:
— В этом зеркале ты всегда будешь женщиной, только тебе выбирать — для кого.
Он очень хотел, чтобы - для него. Его сердце горело, а ум выдавал такие словесные обороты, что Екатерина не могла устоять. Она могла ценить и внешность и разум. Их страсть была полна противоречий. Они спорили о путях освоения Крыма, ругались о будущей архитектуре Тавриды, устраивали сцены ревности, которые сотрясали даже стены дворца. Но после каждого бури следовала короткая ночь согласия и тихой нежности.
В письмах Екатерина признавалась:
“Григорий Александрович, обожаемый и мучительный, с вами никакой лёд не держится дольше часа — вы учите меня не бояться самой себя”.
Потёмкин тоже не скрывал чувств — его послания были короче, но горячее:
— Ты — моя империя и битва. Вместе мы всегда на войне, но на одной стороне.
Именно с Потёмкиным Екатерина пережила не только зрелую любовь, но и новые победы России: расцвет Крыма и Чёрноморского флота, строительство новых городов. Они работали в паре, почти как две руки одного тела.
Когда между ними прошло пламя страсти, они сумели сохранить иное — партнерство, равноправный союз. Потёмкин ушёл в новые военные похождения, был далёк, но Екатерина продолжала писать ему: оживлённо, по-деловому, доверчиво.
В Потёмкине Екатерина впервые соединяла — и не стеснялась этого — любовь и государственное партнёрство. Он был не бессловесным обожателем, а равным соратником и тригером величайших событий. Вместе они показали: власть становится сильнее, когда строится не на страхе или зависимости, а на глубокой духовной и интеллектуальной близости.
Александр Дмитриев-Мамонов: веселый ветер юности и горький урок доверия
Лето 1786 года. Дворцовый бал сиял роскошью, но Екатерина чувствовала себя усталой — сколько лет вокруг неё всё те же лица, всё те же пресные разговоры, за которыми угадываются только расчёты и выгоды. И тут — как капля свежести в душном дворце — в зале появляется молодой офицер: статный Мамонов, крепкие плечи, озорные глаза и задорная улыбка.
Придворные женщины хихикали в веера, мужчины провожали взглядом — но Екатерину привлекло даже не это. Он не только был красив, он умел радоваться жизни. Когда бал закончился, Мамонов не ушёл с остальными: изящно извинившись, подошёл к Екатерине и с чуть заметной мальчишеской дерзостью спросил:
— Простите, вы не могли бы со мной потанцевать, ваше величество. Танцы - это лето. А разве лето бывает долгим?
Она рассмеялась впервые за вечер. Это простое, светлое чувство пробудило в ней забытое желание — снова быть не императрицей, а женщиной, у которой за спиной шепчутся не министры, а мечтания.
Коридоры дворца наполнились новым трепетом. Екатерина искала повода позвать Александра к себе, слушала его озорные рассказы о молодости и почти верила, что время повернулось вспять. В их отношениях было мало политики или расчёта — всё больше нежности, игры и искренней радости. Слухи шли мгновенно: “Екатерина нашла мальчика для забавы!” Но для неё их роман был маленькой победой над возрастом, усталостью и одиночеством.
В спальне Екатерина смешивала серьёзное с шальным:
— Ты думаешь, всякая любовь у женщин твоего возраста заканчивается печально? Я не боюсь смеяться над своей седой прядью!
Мамонов смущался и одновременно гордился:
— С вами, матушка, я стал храбрее перед самой жизнью. Я смеюсь — и перестаю бояться будущего.
В этом союзе Екатерина была скорее покровительницей, чем равной. Александр ей нравился, он был для неё символом того, что молодость можно удержать — хотя бы иллюзией, пусть даже на короткое время.
Светлая сказка длилась недолго. Молодость Мамонова не знала преданности, его энергия выплёскивалась и на других женщин, а нынешние фавориты слишком легко попадались на крючки придворных интриг. Екатерине доложили об измене Мамонова с камеристкой. Екатерина не могла поверить сначала:
— Правда ли всё это, Александр? Я отдала тебе сердце — ты что, отдал его первому же балагану?
— Ваше величество, жизнь меня кружит, как птицу, — пытался оправдаться Мамонов. — Я не знал, что нельзя радоваться свободе во дворце.
Екатерина вдруг почувствовала себя старой. Не возрастом, а тем, как цинично разбиваются мечты и как неумолимо быстро всё может закончиться.
Она не устроила скандала. Холодно попрощалась, наградила, заботясь о будущем Мамонова, отпустила его с землёй и орденом. Но глубоко внутри осталась едкая горечь.
“Среди моих избранников порою столько наивности… А я ведь хотела только снова поверить — пусть хоть на миг — что можно не бояться доверять”.
В Мамонове Екатерина искала не любовь всей жизни — а позднюю оттепель, свободу от многих лет тревог и обязанностей. Но юность не может жить на пожертвование и не терпит долгов — она умеет только быть сама по себе. Этот роман стал горьким уроком: не стоит прятаться в чужую молодость, нельзя найти себя в тех, кто ещё только ищет себя самого. Екатерина вновь научилась отпускать. И вновь становилась не только женщиной, но и государыней, которой некогда долго горевать.