Страстная женщина российской империи 3
Платон Зубов: последняя ставка судьбы
Осень 1791 года. Петербург окрашен в золото, сады полны сырого тумана — и, кажется, сама история вот-вот шагнёт по хрустящим дорожкам Царскосельского дворца. Екатерина устала от мемуаров и министров, но внутренний мотор не утихал: каждый день она хотела чуточку праздника и хотя бы иллюзию прошлого огня.
Платон Зубов появился в её жизни легко и как будто случайно. Молодой, дерзкий, обольстительный — с глазами, смотреть в которые было трудно даже опытной царице. Его рекомендовали как “приятного молодого человека”, и Екатерина с первого же разговора уловила что-то другое: осторожный азарт, азарт мужчины, который ощущает мир огромной игрой.
— Ваше величество, вы не судите меня строго, ведь я не умею быть важным — только весёлым, — шепнул он на первом же балу.
Она улыбнулась. Молодость, легкомыслие, словесная легкость — всё манило Екатерину, как последняя весна. Зубов умел слушать, умел угадывать желания и превращать любое утро в низкий поклон перед великой императрицей.
С Платоном Екатерина пережила новый, почти забытый ток страсти. В его объятиях она позволяла себе хохотать, как девчонка, забывая обо всём — о политике, докладных, уставших глазах старого двора. Петербург загудел: “Императрица снова влюбилась! Он младше её на тридцать лет, скандал и чудо!” Екатерина не спорила. Она встречалась с ним по вечерам, приглашала в личные апартаменты и наслаждалась волнением собственного сердца. Всё было ново, волнительно, горячо. Сердце трепетало, как в далёкой молодости. Екатерина забывала о годах и том грузе, который давил на плечи.
В письмах к подруге она дала волю осенней иронии:
“Родная, Платон столь мил, что мне не хватает воздуха. Думаю: вполне достойное вознаграждение - сто тысяч рублей в год.”
Но время не щадило никого. За личным счастьем по-прежнему стоял огромный, желчный двор. Зависть, интриги, тихий шепот — “старуха Екатерина снова плетёт кружева с мальчиком”. Зубов не был ни политиком, ни стратегом. Он легко позволял управлять собой, охотно принимал подарки — землю, титулы, деньги. Это не могло не ранить Екатерину: “Может ли такая юность быть серьёзной опорой?” — спрашивала она себя долгими бессонными ночами.
Однажды весенним вечером Екатерина остановила его у окна после бала:
— Ты счастлив здесь со мной, Платон?
Он шутливо поклонился:
— Я был бы сумасшедшим, если бы не был.
Но сам он чувствовал: от него хотят не любви — а юности, легкости, забвения. Он старался — учился быть нужным, отвечал на письма, носил угощения, но не мог стать новым Потёмкиным или Орловым.
В последние месяцы жизни Екатерина всё чаще чувствовала боль: не в теле, а в душе. Она писала дрожащей рукой:
“Моё сердце требует не новой страсти, а верного присутствия. Неужели в конце пути остаётся только повторять, что кто-то снова покинет?”
Когда Екатерины не стало, Зубова молниеносно лишили всех его полномочий — мальчик оказался несостоятельным против враждебного мира.
Платон Зубов стал символом её последней жажды страсти и молодости, невидимой для мира тоски по жизни — вопреки возрасту, статусу, законам природы. В нём Екатерина любила не мужчину даже, а саму возможность снова желать, снова быть уязвимой. Она училась — и на исходе жизни! — не стыдиться собственных чувств. Порой последнее вино бывает особенно терпким. Екатерина поверила: только женщина, не боящаяся возраста и слухов, действительно в силах быть императрицей — и до последнего держать на своих плечах и трон, и собственное сердце.
***
Настоящий свет её покоев гас не от свечей — чаще всего тогда, когда Екатерина оставалась наедине со своими мыслями. Под шум дворцовых фонтанов, среди гор шелковых халатов и кип бумаг, она, великая императрица, в старости не раз задавалась вопросом: «Что осталось от всех моих любвей? Кого я действительно любила? И стоило ли оно тех бурь и страстей, расцветов надежды и горечи прощаний?»
Оглядываясь, Екатерина видела череду лиц, прикосновений, обещаний, летящих в шпаргалках её судьбы. В одной любви была опора, в другой безудержная нежность, в третьей — отчаянный трепет молодости, в четвёртой — венец равенства и умного союза. Но всё они — не более, чем части самой её души, вырванные или подаренные ею миру.
Что осталось в душе Екатерины II после всех её романов
Память о первой взлелеянной храбрости. Орлов научил её быть смелой: «Трусость — главная болезнь двора, а я хочу быть здоровой», — писала Екатерина. Его сила однажды дала ей опериться и решиться — впервые за себя.
Тонкая грусть невозможного. Случайный Понятовский — первая попытка босой пройтись по раскалённому полу страсти. Он остался памятью о юности, о том, что не всё в жизни можно удержать, даже если этого очень хочешь.
Вкус уважения к себе. Только с Потёмкиным Екатерина поняла, что она может быть любимой как равная. Он научил её спорить, даже воевать за совместные идеи — ведь это и есть настоящая взрослость в любви.
Щемящая иллюзия вечной молодости. Мамонов и Зубов стали её ностальгией: попыткой поймать весну за хвост, доказать себе — жить интересно можно в любом возрасте, если не боишься быть в чём-то смешной.
Печальная зрелость прощать. Каждый раз, расставаясь, Екатерина не позволяла себе ненавидеть; она отпускала любимых даже тогда, когда это казалось невозможным.
Но главная любовь — удивительно — была к самой жизни. К своей роли, к стране, к будущему, которое она строила сквозь любовь, страсть, разлуку и боль. Всё, что не сгорело в страстях, осталось как опыт самой сильной женщины эпохи. В старости её не согревали ни бриллианты, ни молодые руки — она хранила в сердце строки писем, взгляды, шёпот, уверенность, что прожила не чужую, а СВОЮ жизнь.
В конце пути Екатерина записала:
«Я многим рисковала сердцем, но главной ставкой всегда была Россия. Любить — значит быть смелой даже тогда, когда все ждут от тебя только логики и власти. Пусть кто-то пошепчет за спиной: “Она была слишком страстной!” — но никто не скажет, что была бесстрашна только на троне, а не в любви. Это моё главное наследие».
В этом хрупком, непоказном признании — вся её женская и императорская истина: любить, чтобы жить, и жить, чтобы остаться собой — даже сквозь века.