В России есть один город, куда попадаешь и видишь, что здесь люди хотели жить веками, что это их родина — это Санкт-Петербург. Единственный город в России, где живут немцы и «русские немцы» (по духу).
Все остальные города в России — это города русские, то есть кочевые, устроенные по одному принципу: с небольшим историческим центром, который служит торговой факторией, а всё остальное пространство используется для колониально-экстенсивного выкачивания ренты из крестьян-рабов…
Москва
Об этом пишет венгерский поэт, писатель Дюла Ийеш в своей книге «Россия. 1934», где он делится впечатлениями от посещения СССР, попутно обсуждая их с французским писателем Андре Мальро, которого встретил в Москве:
«Окраины Москвы — бесконечная деревня вроде нашего Надькёрёша столетней давности. До войны население Москвы составляло полтора миллиона, но протяженность уже тогда была в три раза больше территории Парижа. Теперь же число жителей достигает почти четырех миллионов. За исключением центральной части города, в Москве не было канализации, а та, что имелась, была деревянной. Мощеные улицы попадались лишь в самом сердце города, а их булыжное покрытие было неровным. Прежней московской знати хорошие дороги не требовались: те, кто обосновался здесь, а не в Петербурге, в городе проводили только зиму, когда снег превращал все улицы, все дороги в превосходные санные пути. С 1713 года, когда Петр перенес столицу в Петербург, Москва даже если и росла, то разрасталась беспорядочно, как бурьян. В 1812 году, во время нашествия Наполеона, большая часть города сгорела, а то, что впоследствии возникло на месте пожарищ, в хаотичности своей и заброшенности еще больше напоминало дикие заросли сорняков. «Хоть бы уж все дотла выгорело!» — говаривали тогда в Петербурге.
Здесь нашли себе приют беднота и беженцы со всей страны, сюда стекалась вся нищета и преступность, отторгнутые Азией. Да и ныне с необъятных просторов империи сюда устремляется всяк и каждый, утративший почву под ногами. И каждый желающий начать жизнь заново.
Город взрыт-перекопан. Москва словно в насмешку над безвинным чужестранцем, повсюду подозрительно выглядывающему то, что от него прячут, на протяжении целых районов вывернулась наизнанку. Чуть ли не на каждом углу желтые горы земли высотой с дом, вдоль улиц половина проезжей части утопает в густом месиве красновато-желтой глины, тут и там грохочущие экскаваторы и землеройные машины выбрасывают извлеченную из недр земли жидкую, в комьях, грязь... Идет строительство метро! Наконец-то сбудется десятилетняя мечта москвичей, метро поглотит хоть часть бурного потока, который сейчас захлестывает город. Трехвагонные трамваи ходят почти поминутно, но даже это не спасает от постоянной давки. Город хронически задыхается, захлебывается. В особенности это сказывается во время рабочих смен: трамваи набиты битком, и в спертой духоте вагона приходится призывать на помощь все свои способности, чтобы с задней площадки пробиться к началу вагона, где — согласно еще дореволюционному распоряжению — находится выход. Первая линия метро протяженностью двенадцать километров должна быть готова к октябрьской годовщине.
— Собрали триста тысяч землекопов.
Триста тысяч! С трудом начинаешь привыкать к тому, что цифры здесь, как правило, предшествуют трем-четырем нулям.
— Откуда?
Но в ответ на это сообщение я отваживаюсь недоверчиво поинтересоваться.
Для Мальро и это не секрет:
— Из деревень. За счет этого и растет город. Ведь кто сюда попадает, обычно вряд ли возвращается обратно. Оседает тут, и таким образом прошлогодний разнорабочий на будущий год станет квалифицированным кадром. Такими темпами и с таким размахом сгребают они сырьевой материал для строительства своего нового мира.
Большинство домов находится в довольно запущенном состоянии: куда бы мы ни заглядывали, в подъездах почти повсюду грязь, окна-двери не крашены или же краска вся облупилась. Отсутствие западноевропейского лоска наводит на мысль о бивуачном жилье. Я не скрываю своего недовольства от Мальро, который не может нарадоваться переменам, произошедшим в московской жизни за три года со времени последнего его визита сюда».
Деревня
Места обитания русских крестьян, того самого «сырьевого материала для строительства нового мира» советской России, даже в начале прошлого века производили ещё более удручающее впечатление. Во всяком случае так крестьянские участки выглядят на фотографиях из этнографических отчётов «Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы Этнографического бюро князя В.Н.Тенишева».
Первое, что поражает на них - полное отсутствие не только садов вокруг дома – яблонь, плодовых кустарников - но и вообще какого-то обустройства вокруг дома, вроде палисадников. Плодовые сады, отмечают этнографы, были у помещиков. Изредка – у бывших казённых крестьян, т.е. у государственных крепостных.
В целом, рассматривая эти фотографии, можно понять, почему историки и социологи считают русских народом, не склонным к оседлости, в отличие от других культур. Ведь оседлый народ стремится создать комфортные условия вокруг своего жилища, предполагая, что его род будет жить здесь долгие годы. В то время как кочевой народ не задерживается на одном месте, постоянно перемещаясь.
Кроме того, деревянные дома крестьян часто горели, и у людей не было времени и ресурсов, чтобы заниматься благоустройством.
Кстати, второй дом на нашем коллаже – это типичное жилище освобождённых негров-рабов в США, которые тоже начинали жить с чистого листа после освобождения от рабства. Даже рабовладение в США и России, породившее социально-антропологических «близнецов» по разные стороны океана, различавшихся только цветом кожи, окончилось в одно время, в 1860-е годы.
Кажется, что все россияне постоянно ждут возможности начать всё заново и переехать в новое место. И это ощущение, похоже, было свойственно нашим соотечественникам на протяжении всего существования страны, живущей от одной «геополитической катастрофы» до другой. В результате возникла своеобразная «нация детдомовцев» - людей, привыкших жить в плохих домах и плохо устроенных городах.
Можно вспомнить, как Хрущёв говорил, что его дома-«хрущёвки» будут актуальны только 20–30 лет, но и после него подразумевалось, что все последующие городские постройки будут временными.
И, возможно, только в последнее время замечаешь, что у наших людей, да и то в основном зажиточных начинает появляться чувство малой родины – когда как-то вокруг дорогих домов появляется обустройство, словно впервые за всю историю России люди собираются и дальше жить там, где живут…