Стала потихоньку разбирать свою писанину. Вот краткий вариант рассказа из моей книги "Индийская расподия":
З А М К Н У Т Ы Й К Р У Г.
1.
Его не покидало ощущение, что "Нирвану" снимали именно здесь, где-то недалеко от Меин Базара, кишащего иностранцами, воловьими повозками и подбитыми с разных боков автомобилями. Но может, ему это только так казалось. В любом случае, здесь был тот же винегрет, как и во всех крупных городах Индии, и если бы не одуряющая духота в номере, то он так бы до самого поезда не выходил из гостиницы.
Дежурный по этажу, вымыл по его просьбе раковину и туалет, и тошнотворного, специфического запаха, стало меньше. Конечно, можно было попросить помыть и пол, который, по-видимому, не мылся несколько поколений сменяющихся постояльцев подряд, но Олег решил, что это будет небывалая нагрузка для работника, так как убирать здесь явно не очень любили. Благо, что, прожив несколько лет в этой стране, он уже как-то обречённо смирился с этими обычаями и не сильно роптал.
В своих, бело-бежевых одеждах, которые были обязательной формой для Ашрама в Сарнатхе, он сидел, пребывая в вайрагье, светловолосый и некогда, несомненно, красивый, прижавшись спиной к исписанной стене, где казалось целый мир, включая даже Россию, оставил подписи, уверяя будущих обитателей отеля в своём исключительном существовании.
Сегодня в Пахаргандже было на редкость не так жарко. Это было хорошо, но это не решало той проблемы, которая копилась уже много месяцев и, накопившись, проявилась здесь во всей своей сложности и неразрешимости. Он не мог сходу скомпоновать отдельные её части в последовательную систему. Единственно, что было понятно, что она каким-то образом была связана с Галей. То есть, когда он её увидел, он понял, что те гнетущие мысли, что терзали его несколько месяцев подряд, были лишь подготовкой, своеобразной раскачкой, а кризис произошёл вчера, когда он сидел в ресторане на первом этаже отеля и пил кофе, который по правилам Ашрама пить не рекомендовалось. Но не в кофе было дело.
Дело было в том, что создавалось впечатление, что к чему бы он ни стремился за эти пять лет: претерпевая трудности жизни за границей, занимаясь до изнеможения йогой или же сидя месяцами в медитации, несмотря, на первые успешные симптомы, в результате всё это ни к чему не привело. Ничего не сдвинулось в его жизни, а, пройдя по определённому кругу, опять вернулось на то же место. Это напоминало заикающуюся пластинку, когда, проходя круг по диску, игла соскакивала и фраза начиналась сначала. И так до бесконечности. И единственным методом пресечь это, было сменить пластинку или выключить проигрыватель.
Но жизнь не проигрыватель, с ней всё гораздо сложнее.
2.
Поля, выжженные солнцем и завалы мусора вдоль железных дорог сменялись, городами, которые были похожи на местами, посаженные цивилизованные оазисы, среди бесконечных дощатых хижин, где в умиротворяющем спокойствии жила основная часть населения Индии. И иногда, рассматривая их и пытаясь понять принцип их удовлетворённости при не имении никаких возможностей, Олег готов был им позавидовать, потому что в его жизни так не хватало этой уверенности завтрашнего дня, где ты знаешь, зачем ты это делаешь, и что то, что ты делаешь, имеет несомненную пользу.
Тогда он явно чувствовал, что обладает какими-то внутренними непонятными силами, которые двигали его, будоражили воображение и давали твердую надежду на какое-то значимое будущее. Временами ему даже казалось, что его жизнь имеет редкое и тайное предназначение, возможно, что он являет собой некую миссию призванную, если не спасти, то хотя бы пробудить человечество. Но он старался думать об этом осторожно, чтобы эти мысли не довели его до тупой фанатичной гордыни, а вдохновили, и принесли пользу его направленности.
Но Свамиджи Сидди Темпла, где он остановился, не оценил это. Почесав бороду и пристально поглядев на него, Свамиджи предложил ему с этого дня начать мыть лестницу, что вела к храму. И Олег приуныл.
Вся поэзия и возвышенность сразу исчезла и лестница, которую он мыл превратилась в явное надругательство над всей его научно-исследовательской природой.
Но он мыл её. Каждый день в четыре часа утра, после омовения ледяной водой своего исхудалого тела, он шел к храму, и неуклюже, плеская воду на стены и, не успевая её подбирать, сжав губы в прямую складку, тёр тряпкой бетонные ступени. Он тёр, и никак не успевал закончить раньше, пока не начинали идти первые прихожане, оставляя за собой мокрые грязные следы и удивлённо смотря на интеллигентного иностранца с половой тряпкой в руках. В довершении ко всему, неизменно прибегала стайка молодых смуглых девушек с ярко горящими глазами и в разноцветных штанишках, под короткими платьями, прикрытыми длинными шарфами. Они вставали в сторонке, и загадочно улыбаясь, смотрели на его задранные штаны и придирчиво наблюдали, за его неуклюжими действиями.
Он знал, что это мытьё лестницы для чего-то нужно, и имеет больший смысл, чем просто гигиена, и непременно должно привести его к какому-то результату. Но прошёл месяц, потом второй, он всё так же мыл эту лестницу, а результата не было.
- Ты просто должен делать это со всей тщательностью, не ожидая никакого вознаграждения, и тогда результат придёт, - сказал Учитель.
- Свамиджи, но я ведь учёный, я ведь могу принести большую пользу своей головой, а не половой тряпкой.
- В первую очередь, ты должен принести пользу своему уму, и тогда твой ученый ум действительно принесёт пользу другим.
И Олег смирился. Он продолжал мыть лестницу, а в остальное время, после ежедневной Пуджи и йоги, изучать хинди и санскрит, пока однажды приехавший Гуру из Дели не назначил его своим персональным помощником и не забрал с собой.
Это было значительное повышение, и впереди замаячили большие перспективы, но не тут-то было. Разъезжая вместе с ним из города в город, останавливаясь в хороших отелях, кушая в дорогих ресторанах, Олег стал замечать, что образ жизни его нового Наставника не совсем соответствовал предписаниям, о которых говорилось в канонических текстах, и червь сомнения, что он не туда попал верно и жестоко стал точить его сердце.
- Я теряю веру, - сказал он Свамиджи, как-то после большого религиозного фестиваля, посвященного Богини Дурге.
Свамиджи ему хитро улыбнулся и сказал:
- Тогда возвращайся в храм.
Перспектива мыть лестницу тоже его не радовала, но даже если он её станет мыть, то тогда у него будет время, как и прежде, учить языки, заниматься йогой и медитацией. А это всё-таки лучше, чем мотаться по пыльным дорогам, постоянно следить за багажом, бронировать места в отеле, и терять драгоценное время на работу с нудными посетителями, и он ответил:
- Да, пожалуй, мне стоит вернуться.
Свамиджи широко заулыбался:
- Ты теперь не будешь мыть лестницу, ты сядешь на долгосрочную медитацию с остальными ребятами, которые сидят на втором этаже храма.
И Олег не смог сдержать серьезно-подобающего вида, душа его сияла и лучилась, и в ней словно в огромном океане, плавали и сияли, Свамиджи, прихожане, ребята, которые медитировали на втором этаже, и даже коровы, что вечно забредали на территорию храма и нагло воровали поднесенные Богам фрукты.
3.
Солнце клонилось к закату. Олег сидел всё так же, спиной опираясь об исписанную грязную стену отеля, и остановившимся взглядом смотрел в окно, которое почему-то выходило в коридор, где пожилая индийская женщина, смахивая влагу с полного одутловатого лица, развешивала на перилах выстиранное бельё. И ему казалось, что так оно и должно было быть, это разноцветное белье и эта индианка. Как будто с самого его рождение всё это заранее было записано в его личном файле, где-то в глубинной Вселенной, а теперь он лишь просматривал эту пленку, бездумно и безучастно.
Галя была записана тоже. Он до сих пор помнил её серые медленно плывущие глаза, похожие на глаза гигантской рептилии, её плавную походку, которая вводила в одервенение большинство старшеклассников и её голос, который практически стал символом всей его жизни. Этот голос, который, казалось, резал пространство и летел далеко в небо. И он до сих пор слышал эти магические слова, которые шли из глубины её души, которые она говорила микрофону на сцене перед тысячной аудиторией, и говорила она так: " Когда идешь по замкнутому кругу, кругом все спят, а ты огонь несешь…" И песня медленно лилась в открытое пространство, и эта песня непонятной дрожью пробегала по всему телу и оставалась там, как несмываемый отпечаток, отголоски, которого направляли и вели его в будущее.
Была ли это любовь, он не знал. Череда подруг, юношеские влюблённости и неизменные трагедии, и даже женитьба в его жизни, жили сами собой в параллельном пространстве. И на каком-то расстоянии оставался незапятнанный образ Гали. Он даже никогда не разговаривал с ней, только мельком встречал её взгляд, и сразу же смутившись, переводил глаза в другую сторону.
Вчера в ресторане отеля, здесь в далекой Индии, он увидел её, входящую и сияющую, и не сразу узнал. Даже, скорее всего, просто почувствовал знакомые вибрации, а потом увидел эти глаза рептилии, но только уже на выхоленном и слегка увядшем лице. Галина не потеряла прежних благородных черт, но резкие морщины в уголках рта, под глазами и на лбу нещадно резали изящное и пышущее свежестью лицо, запечатленное в его памяти. И слегка раздавшаяся в объеме фигура уже не давала той грации, при виде которой много лет назад переставали дышать он и его созревающие одноклассники.
Она была вместе с мужчиной лет пятидесяти. Плотный и вальяжный, он трепетно держал её руку в своей, слушая её слова, которые она говорила ему над ухом, и своими маленькими выразительными глазками параллельно выискивал место, где бы им никто не мешал наслаждаться обществом друг друга.
Олег отвернулся, то ли от смущения, толи оттого, что не хотел быть узнанным. Привычка восхищаться ей издалека, и смущаться всякий раз, когда он попадал в её поле зрения, оказалось до сих пор живучей. И ему стало от этого неловко.
Кофе обжег ему губы, и поджаренный хлеб с маслом плохо проходил в горло, спина была в напряжении и не расслаблялась. Наскоро поев, он расплатился с официантом и, не смотря в их сторону, вышел на улицу.
5.
Когда он пришел в свою комнату и залез под спасительный душ, он понял, что поступил неправильно. Надо было подойти к ней, сказать, что он её узнал, что они учились в одной школе, и что все эти годы он помнил о ней …
Мысль об ушедшей юности ушла на второй план. И теперь тревога, что он не заговорил с ней, и возможно уже не заговорит, потеряв её в этой толпе праздно болтающихся туристов, стучала по его обстриженной голове холодными струями воды и не давала покоя.
Переодевшись, он быстро спустился вниз, но в ресторане их уже не было. Тогда он рванул к ресепшену отеля.
- У вас сегодня останавливались русские? - спросил он администратора с выкаченными сонными глазами.
- Да, останавливались, - нехотя ответил тот.
- А скажите, пожалуйста, в каком они номере?
- Но они уже освободили номер.
- Как? Я только полчаса назад видел их в ресторане.
- Они и освободили номер, где-то минут десять назад.
- А куда они ушли?
- Не знаю, - ответил с легким раздражением тот, давая понять, что дальнейшие расспросы уже бессмысленны.
Всё. Что-то сдвинулось, сорвалось внутри и Олег не находил себе места. Он ходил по своей комнате, упираясь глазами в исписанную стену, и не мог понять, что с ним происходит.
"Ты шел на это, - говорил он себе, - ты знал, что это каким-то образом соответствовало твоей внутренней природе, но почему-то природа молчала. Она не проснулась ни через год, ни через два, так и осталась, лишь предпосылкой на какое-то далекое и теперь уже явно призрачное Просветлённое будущее."
И ему вдруг почудился запах родного заснеженного Новосибирска, его улицы с высокими домами, друг Вадим, с которым он часами просиживал на кухне, попивая душистый чай на травах, разговаривая о судьбах Вселенной, и русские ухоженные женщины в капроновых колготках и в облегающих платьях. И он вдруг с щемящей болью вспомнил, как давно он не спал на мягкой постели в его родительском доме, не парился с отцом в бане, и не ходил в русский сибирский лес, благоухающей зеленью, ягодами и грибами.
И он как-то внезапно понял, как ему надоело каждый день вставать в четыре часа утра, мыть своё тело холодной водой, есть пресные лепешки с пережаренными овощами, что были густо замешаны на специях и комом вставали в его нежном русском желудке. Надоело спать на твердых циновках, и твердить непонятные санскритские мантры. И каждый день ждать, что сегодня что-нибудь случится, и Боги сойдут с небес и скажут ему сокровенные слова, которые спасут погибающее, и радующееся в агонии человечество.
И голова его стала кружиться. И казалось, что он нечаянно открыл запретную дверь, что так тщательно прятал сам от себя все эти годы, а теперь появилась Галя, и он, зазевавшись, вышел нечаянно на запретную волну и все пошло по швам. Летели замки и коды, и сложная электронная система мозга дала сбой.
В комнате с вечно гудящим вентилятором зависла гнетущая тишина. Еще вчера преданный и четко хранивший свои обеты русский подошёл к исписанной стене, и, взяв шариковую ручку, вывел: " Уйти от мира нельзя, пока ты не уйдешь от него, полностью осознав, что он тебе не нужен. Олег"
Он спустился вниз, вышел на улицу, перешёл через дорогу, и очутился в Трансагенстве.
- Что вам угодно?- спросил его улыбающийся толстощекий индус.
- Мне нужен билет на Москву, - твёрдо и без колебаний ответил молодой ученый.
6.
До вылета было еще далеко и было еще время побродить по Дели и сделать необходимые покупки.
На улице еще не было много народу, было раннее утро, и иностранцы еще предпочитали отдыхать в своих антисанитарийных номерах.
Олег свежий и довольный сидел за столом уличного кафе, которое располагалось напротив их громкоименного, но как ни парадоксально, скромнокомфортабельного отеля, и пил чай с молоком.
Всё было как вчера, те же самые надоедливые торговцы и те же самые хозяева забегалок, и даже закадычный Майкл, который, увидев Олега, опять расцвел, как и прежде своей слегка тормозящей, но явно где-то в глубине души обоснованной улыбкой.
Он с напряжением пытался вспомнить все подробности его школьной жизни. И первые походы в тайгу, и катание на лошадях, что находились за Академгородком, и конечно опять её, Галю.
И как только он представил её лицо, оно неожиданно ожило и склонилось над ним, и изумлённые густо-накрашенные губы прошептали:
- Олег, это ты?
Он не сразу оценил этот трюк. Пред ним стояла реальная и живая Галина и визжала от радости:
- На до же, а я думаю, что-то лицо знакомое, неужели это наш гитарист из школьного ансамбля? И точно. Олег я так рада тебя видеть. Ты не представляешь. Здесь в этой дикой поганой стране встретить своего земляка, это же просто чудо!
И что-то странно скукожилось в его душе, сжалось в комочек, и смутилось в своей нарастающей неловкости. Его внутренняя освященная Галя, как-то не соответствовала этой визжащей особе, которая тем более определяла его любимую Индию почему-то таким некрасивым и дурнопахнущим словом.
Он заказал для неё кофе, быстро среагировавшему официанту и уставился на её лицо.
- Да, ты что не узнал меня? - спросила она, тяжело бухнувшись на стул.
- Узнал, - сказал он, и вспомнив, что надо что-то спросить, добавил, - Как ты вдруг очутилась здесь?
- Я? Да мы тут ездили в Гоа, отдыхать с мужем и решили заехать заодно в Дели за сумками. Подруга попросила, она их на рынке продаёт. Здесь то они дешевые, а у нас в Новосибирске дорогие. А как ты здесь оказался?
- А я в Ашраме живу, постигаю азы восточной мудрости.
- А…, - понятливо произнесла она, - скукотище поди и такая же грязь, как везде?
- Да нет, мне не скучно, и у нас обычно чисто, в храме каждый день кто-нубудь убирает, это правило.
- А ну тогда хорошо. А тут прямо мрак, мы вчера даже отель сменили, и всё равно не намного лучше нашли. Мой муж, он же такой интеллигентный, у него больной желудок, и недавно вырезали аппендицит, ему нужны хорошие условия, а эти глупые индусы совершенно не понимают, что от них требуют.
- А как Гоа? - спросил Олег.
- А Гоа, конечно получше, но опять же зависит от того, где остановишься. Мне подруга посоветовала туда съездить. Она сказала, что солёная водя океана очень хороша для тела. Ты знаешь, она там похудела и кожа получше стала. Да, и у меня явный результат на лицо, я загорела, и у меня даже целлюлит рассосался, - при этих словах она победно и совершенно не смущаясь окружающих, продемонстрировала это, задрав юбку местного производства и оголив перед Олегом свое полное бедро.
Олег был готов кричать от отчаяния, единственный идеал, который он лелеял все эти годы, его путеводная звезда, безнадежно теряла очертания и исчезала, словно шедевр под соляной кислотой, выплеснутой из рук безумца. И пытаясь как-то его спасти, он спросил:
- А ты помнишь, ту песню, которую ты сочинила в восьмом классе и однажды спела на школьном фестивале?
- Какую песню? Я ничего не сочиняла и ничего никогда не пела.
- Ну, как же? - удивился он.
- Да нет же, ты что-то напутал.
- "Когда идёшь по замкнутому кругу…" - слегка пригнувшись, напел он ей.
- А эту, - вспомнила она, и Олег просиял.
- Да, это же не моя песня и не я её пела.
- Как? - опять удивился он, начав сомневаться в слаженности своего, до сего момента, бесперебойно работавшего мозгового механизма.
- Эту песню сочинила и спела Фая. Помнишь, у нас такая полная прыщавая девочка училась, похожая на жабу?
- Не помню.
- Ну это и не важно. Так вот она её сочинила, а выходить на сцену постеснялась и, записав эту песню в студии звукозаписи, попросила меня пооткрывать рот под её фонограмму. Прикольно получилось, да?
- Очень прикольно, - подтвердил Олег, и какая-то тошнота стала подступать к горлу.
Он сидел и спокойно смотрел на Галины болтающиеся ноги и красное от возбуждения лицо и думал: " Как быстро её благородный образ обезобразился её бабской примитивностью. Как он мог все эти годы хранить и поклоняться этому фальшивому идолу духовного совершенства, который возник из маленького школьного прикола, и вырос до неимоверных высот в его сердце?"
Олег чувствовал себя жестоко обманутым, но при этом какая-то непонятная до сего момента тяжесть упала с его сердца, и стало дышаться почему-то легко.
На улице появились женщины и дети из Раджастана, в ярких широких юбках, обвешанные золотом, они были похожи на русских цыган. Потом прошли Кашмирцы, невзирая на жару, в шерстяных жилетках с неизменным замысловатым орнаментом. Потом стало всё больше и больше появляться иностранцев в выгоревших Катоновых штанах и рубахах местного производства. И улица ожила и наполнилась, гвалтом, хохотом, завыванием торговцев и всеми языками мира.
Олегу стало невыносимо скучно, он встал из-за стола, и, сказав Галине, что ему немного дурно отправился к себе в отель.
7.
Всё было легко и просто, через час он уже сдал билет на Москву и опять купил на поезд до своего родного Ашрама.
Олег, по-детски задрав ноги, радостно валялся в отеле на огромной широкой кровати, на простынях, что пахли дешевым стиральным порошком, и с предвкушением вспоминал лица Свамиджи, юных индийских девушек, что вечно подтрунивали над ним и ребят, что вместе с ним сидели на медитации и делали йоговские упражнения.
И он с какой-то непонятно откуда-то взявшейся удовлетворённостью, понял, как сильно соскучился по ним, и как ему необходимо быть с ними вместе.
Елена Кшанти