Сидел Миша дома - выходной день. И можно дома сидеть, о современных женщинах спокойно рассуждая. Посмотрит в окно он, а на улице женщины разных возрастов. И все они с сумками прутся. Даже маленькие - тоже чего-то в руках все время волокут.
“Как же мне, - Миша размышлял, - нынешние женщины не по вкусу. Нет в них одухотворенности. Жертвенности и женственности. Недаром, собственно, два этих понятия на букву “ж” начинаются. Чешут по улицам в одежде мужской, лица у всех хапужные. В руках чего-то прут. Небось, только и умеют, что деньги супругов тратить на глупости. И неудивительно, что один я до сорока лет дожил. Не встретил ту, которая не такая - чтобы хапужничества в ней не имелось совершенно. А только культура и душевное развитие. Только порывы и чистота мыслей".
А Мише в этот момент поэтичный вдруг в дверь кто-то колотиться начал. Колотится очень нагло. Чуть не на плечо дверь берет. Будто Миша этому человеку уже задолжал.
Выглянул он в глазок дверной. И увидел женщину. Вид у женщины несчастный, но и одухотворенный. Сама она невысокая, вся какая-то хрупкая. Стоит в плаще белом, ноздрями тонкими трепещет. А вокруг женщины свечение. То ли свет так упал из окошка подъездного, то ли всегда она так сияет. Смотрит на дверь с надеждой трогательной.
Открыл он дверь.
- Чем обязан? - Миша спросил.
Спросил, а сам обмер. Такая уж незнакомка милая. Хрупкая, пальчики тонюсенькие, головка подрагивает. На головке кудряшки трепыхаются. Глаза - бездонные озера. А в озерах загадка какая-то плещется. На груди брошь, плащик мокрый весь. Дрожит женщина. Грустная такая она и взволнованная. В ручонках сумочку держит крохотную. В такую сумочку только томик поэзии засунуть можно.
- А скажите, - женщина писклявым голосом спрашивает, - Блошкины, соседи ваши, бывают ли дома? И в котором часу обычно?
- Бывают, - Миша ответил, - иногда. Ближе к ночи, пожалуй. Видите ли, я не слежу за Блошкиными, я далек от такого - за соседями подглядывать. У меня своя жизнь насыщенная. И в выходной законный я поэзию читаю английского средневековья. В оригиналах прямо и без словаря. Я такой человек.
- Ах, - женщина руки заломила, - ближе к ночи… Что же делать мне? Я сама не местная и только с поезда. Прибыла к родственникам. Справиться о их здоровье. А Блошкиных нет. И будут ближе к ночи. Ах, что делать! Хоть бери и под дождь иди. Сиди на скамейке и мокни до нитки. А потом воспаление хватай. Такая уж неприятность все это.
А Миша смотрит на эту женщину. И очень она ему дух поднимает. Прямо порыв у Миши случился неожиданный. Давно такого не было. Поднялся дух и Миша смелости набрался.
- Коли с поезда, - сказал он тихо, - а на улице ливень и Блошкиных нет, то, быть может, у меня вы посидите? Вы не думайте! Человек я высокой морали, плебейского в моей натуре не имеется. И всегда я готов помочь ближнему. Это мой, можно сказать, долг нравственный. Я иного не понимаю - когда к ближнему равнодушны. Когда своя рубаха ближе к телу.
А женщина давай головой мотать. Нет, мол, это неудобно, да я вас не знаю, да я сама высокой морали, да я не смогу этак, это против всех правил приличия - к посторонним мужчинам в дом проникать. Нет, пойду я, мол, лучше воспаления на лавке хватать.
А Миша представился сразу по имени и фамилии. И заверил женщину, что ничего в этом страшного нет - переждать непогоду под крышей дома культурного мужчины. И ежели она опасается за честь, то это все напрасно. Это ведь даже и смешно. Сядет он на три метра от незнакомки. И ближе не подойдет ни за что. Как можно!
- Тогда я Клариссия, - женщина представилась, - дальняя Блошкиным родня.
Вошла женщина и давай сразу свой плащик сушить развешивать на веревке в ванной комнате. На той же веревке Мишино исподнее сушится. И приятно посмотреть на такое соседство плащика и исподнего. Будто есть меж ними с женщиной уже какая-то романтичность. Уже будто возникла некая близость двух душ.
Далее Миша чай незнакомке предложил. А та смутилась, отказываться начала милым тоном.
- Ах, что вы, - сказала она, - к чему все эти хлопоты. Я могу и в коридорчике тихонько посидеть. Дождь за шкирку не льет - и достаточно. Не стоит беспокоиться. Я, знаете, не привыкла людям неудобства причинять. Я тоже с моралью уродилась. И нет мне большего наказания, чем человека потревожить.
Но Миша радостно хлопотать принялся.
- Нет-нет, - приговаривал, - какие уж тут неудобства! Мне приятно помочь человеку. Я иначе и не привык. Золотое правило жизни - для меня главный ориентир в отношении ко всему человечеству. Замерз человек - обогрей. Плачет - утри ему нос. Одинок - составь необременительную компанию. Возьми за локоток, прижми к груди. Ох, извините... Чего это я. Не надо человека прижимать, конечно. Как можно!
И батон чуть подсохший вынул, и варенье малиновое урожая две тысячи третьего года. И все гостье поближе придвинул.
Клариссия всего один кусочек батона съела. Культурно угощалась: в банку ложкой за вареньем не лезла, чаем не швыркала.
“И питается совсем чуть, - Миша умилился, - сущая канареечка. Не то, что эти - с телегами из продмагов. Нет, есть на свете еще истинные дамочки”.
И начали они общение. Про культуру, про жизненное кредо и призвание в жизни.
- Я тружусь, - женщина сообщила, - преподавателем музыки. Работаю с прекрасным. И вся моя жизнь - служение музе.
Миша очень такому обрадовался. “Коли она учитель музыки, то, пожалуй, скромна в запросах. И любит прекрасное. Одухотворение я за версту вижу”.
- А детишки, - спросил он, - как вам нынешние? Хамят ли?
- Ох, хамят, - Клариссия нежно улыбнулась, - но как иначе? Кто же их воспитывает? Родители детишек в погоне за деньгами. Живут сугубо материальным. Нравы переживают кромешное падение. И потомков к тому же приучают. Да, Михаил, хамят, к сожалению. Но я сквозь хамство несу прекрасное. Продираюсь через тернии. Хотя я хрупкая женщина и совсем маленький воин света. Но верю в победу духа и красоты.
“О, - подумал Миша, - как все это поэтично и женственно. И жертвенно. И как ей, бедняжке, тяжело в мире современном. Почти как мне - в разгуле меркантильности и общего падения морали”.
И после чая направились они в комнату. И там продолжили свое общение. Миша на два метра отсел. Трех, к сожалению, площадь не позволила.
А Клариссия скромно расположилась в кресле. На самом его краешке. Колени строго вместе сдвинула, юбку натянула чуть не до щиколоток. И про нравы размышляет хорошо. И про власть золотого тельца. И про то, что раньше все было лучше, моральнее и чище. И как сложно встретить своего человека - тоже с нравственностью и скромностью.
Время до позднего вечера пролетело незаметно. Миша, окрыленный знакомством, мысленно исполнял серенады. От ужина гостья отказалась - и он счел это добрым знаком.
Ближе к ночи у Клариссии зазвонил телефон.
- Извините, я быстро, - сказала она и вышла в подъезд.
Поник Миша. Мечта его ускользала - в силу обстоятельств. Небось, это Блошкины звонят. Скоро будут дома Блошкины - и воздушная Клариссия исчезнет из его жизни навсегда.
А ведь мечтал он о том, что эти Блошкины провалятся ко всем чертам. И гостья останется с ним до утра. Он устроится в кресле, предоставив ей диван. Будет горбиться в кресле, испытывать неудобства. Заболит шея, он озябнет. Но будет счастлив по-своему. И мужественно станет терпеть. Лишь изредка вздыхая. Довольно громко вздыхать, чтобы гостья понимала его жертву во имя незнакомого ближнего. А потом, под утро, позовет его Клариссия на диван. А затем упорхнет, оставив лишь запах духов на подушке и светлые воспоминания. Да, так и будет.
Прошло минут десять. С площадки доносился голос женщины. Он становился все выше и громче.
“Небось, - подумал Миша, - Блошкины обещают нагрянуть с минуты на минуту - принять дорогую родственницу. А она, Клариссия, умоляет их не спешить и спокойно заниматься своими делами. Пойду-ка я послушаю. Как именно она умоляет. И сразу пойму - будет предрассветная нежность или же нет. Хотя… А вдруг эта нежность затянется? Вдруг, сильно даже затянется? И женщина эта не исчезнет в лучах солнца, не покроется милой пылью в архиве чудесных воспоминаний? Ой, нет. Надо как-то намекнуть, что я гол и бос. И тащить второго человека не имею возможность. Только эфемерность, только легкое дыхание любви и поэтика”.
- А нет их, - чужим и противным говорила Клариссия в трубку телефона, - Вошкиных этих по сей час. Сижу и жду с утра прямо. Ежели не объявятся - будем ломать дверь во слесарем. Имею право! Ишь, окопались! Чертово семя! Олухи! А я говорила тебе, Боря: со мной едем. Нет же! Горло у тебя болит! Мы бы этих Клоповых из дома быстро в четыре руки вытурили! Тебе тетка наследство оставила! Тебе, а не этим приживалам, Боря! И что ты за мямля, прости меня провидение.
Собеседник что-то бурчал в ответ. Клариссия вдруг покраснела, сплюнула на площадку и топнула ногой. Глаза ее горели дикостью.
- Сейчас надо! - заорала она. - Сию же минуту! У меня уже квартиранты в ожидании ключей! Их там человек пятнадцать - ждут ключей, Боря! Быстро приезжай, хоть вертолетом. Ежели не заселим этот табор, то я принципиально стану сдавать жилье посуточно. Спрос есть! Деньги будут! Много денег, Боря. А не твои убогие копейки. Выбирай: либо ты едешь, либо я за себя не ручаюсь. Я этим Блохиным в рылы их вопьюсь. Я их сама выгоню! Вот этими руками! Они еще со мной не связывались! Я не их Боречка! А тебе я тоже устрою жизнь хорошую! Выбирай, Боря: я или родня твоя несчастная!
Миша похолодел. Прекрасная незнакомка оказалась совершенно другим человеком! Не нежная фея, а ужасная горгона. И она, горгона, намерена превратить жизни Миши в кошмар. Будут хлопать двери, шуметь пятнадцать квартирантов, они станут жарить лук и чеснок. Или посуточные устроят дебош, слушание громкой музыки, крики, драки и всякие непотребства.
Он отшатнулся от двери, юркнул в кресло. Руки скрестил на груди. Лицо его пылало. В груди стучало. Пальцы нервно подрагивали.
Вернулась Клариссия. О разговоре с неким Борей в ее внешности напоминали лишь всклокоченные волосы и красные пятна на шейке.
- Еще чаю? - спросил Миша хмуро.
Женщина улыбнулась. В улыбке явственно просматривался оскал капитализма и жажда наживы.
- А давайте, - пропищала она, - пошвыркаем.
Миша тяжело посмотрел на гостью.
- Знаете, - сказал он, - есть на свете люди, которым всего мало. Чая им мало. Выхлебали четыре кружки - и еще не откажутся.
Гостья замерла. На лицо она натянула маску непонимания.
- Всего мало, - продолжил трагично Миша, - чаю мало, квадратных метров мало. Все им больше дай. А ранее люди жили в одной комнатенке, сразу тремя поколениями. И хорошо жили! Дружно! Любили друг друга за качества души! В тесноте сидели и радовались! И женщины не пыжились, а делали бесплатный уют. И варили суп из топора. И кашу.
Клариссия нахмурилась и притянула сумочку поближе.
- Да! - гаркнул Миша. - Были раньше люди! Не то, что нынешнее поколение! Денег нынешним все мало! Метров мало! Я, если хотите знать, десятилетие назад развелся с супругой одной. А почему развелся? А она не хотела радоваться малому, у нее аппетиты были! Ушла! Живет теперь с хапугой. Обросла метрами. Я такое презираю, понимаете? Я выше этого всего! Я выше!
- А я пойду, пожалуй, - пролепетала Клариссия, - полночь близится, а Блошкиных все нет. Пойду-ка я на поезд. Дома ожидают меня неотложные дела.
- Идите! - рявкнул Миша. - И зонта я вам не дам! Свой надо иметь. Ишь, приперлась! Чаю ей дай с батоном! Приюти ее! Есть такие люди - только их приютишь, как они уже у тебя на площади обживаются! Плащи свои сушат! Будто ихняя это жилплощадь, будто все тут им принадлежит!
Выскользнула Клариссия в дождь и темноту.
А Миша запер дверь на все замки. И рухнул в кресло. Восстановив дыхание, начал он изучать материалы по аренде в многоквартирных домах. И к утру заготовил жалобу на Блошкиных родственницу дальнюю. “Пусть полежит, - сказал он себе, - в тумбочке жалоба покамест. Ишь, хищница какая! Она еще не знает - с кем связалась!”.
А плащик белый он себе оставил - забыла его Клариссия, так из гостей драпала. Как улику оставил. Ежели по аренде улики вдруг ему понадобятся.