— Я вам сейчас всё оформлю, только не кладите трубку, — сказала она, вжимаясь плечом в ухо, чтобы не уронить гарнитуру, — это займёт буквально минуту...
Минуту.
Она уже не чувствовала шеи. Но у неё был голос. Ровный, тёплый, уверенный. Голос, которому верили, хотя она и сама себе не всегда верила.
Тамара Леонидовна пришла в «ТелеФорму» в ноябре — тогда, когда снег уже не праздник, а нервный тик. Всё вокруг было серым и таким же тяжёлым, как её сумка с мандаринами, термосом и синим шарфом — «на случай сквозняка». Она сразу поняла, что тут ей не рады. Ну, не то чтобы враждебно, но... знаете это ощущение, когда заходишь в комнату и все смеются, а потом — бах — тишина, как в лифте на первом этаже?
— Ну что, новая? — обернулась к ней с притворным интересом девочка с фиолетовыми волосами.
— Да, — кивнула Тамара Леонидовна и почему-то добавила: — Мне пятьдесят пять.
— Вау, — сказала другая, в наушниках, — мой батя младше.
И засмеялись. Не злобно. Просто молодо. Как смеются те, кто ещё не знает, что можно не смеяться.
***
На второй день она забыла пароль от внутренней системы, и мальчик по имени Никита (в футболке с черепом и надписью I hate Mondays) объяснил ей трижды, как его восстановить. Потом он принес ей шоколадку, молча положил рядом с клавиатурой. С этого момента она называла его «Никитушка».
На третий день у неё случился первый срыв: абонент кричал, что она «тупая корова» и что он «не будет платить за это говно».
— Сами вы говно! — прошептала она, отключив микрофон.
Но в ушах ещё звенело.
После смены она вышла на улицу и заплакала. Стояла у мусорного бака, рыдала в варежку и думала, что они были правы: ну куда она лезет, со своими компрессами и валидолом, среди этих глянцевых лиц и беспроводных мышей?
И тут рядом остановился Никитушка. Он курил.
— Тамара Леонидовна, вам нормально?
— Нет.
— Пойдём чай пить.
И пошли.
***
Она стала чайным генералом. У неё всегда был термос — или с ромашкой, или с каркаде, или с чем-то, что называлось «печёное яблоко». У неё был леденец от горла, запасные носки, два вида пластыря, и всегда — всегда! — с собой корвалол.
Постепенно к ней начали заглядывать.
— Тамара Леонидовна, а у вас есть что-нибудь от головы?
— Тамара Леонидовна, а как вы мясо на Новый год делаете?
— Тамара, а вы в молодости тоже ходили на рэв?
— На что?
— Ну, тусить, на движ?
— Я, деточка, ходила на похороны Брежнева. Это был самый массовый движ в моей жизни.
И смеялись. Уже с ней.
***
Колл-центр — это ад. Не тот, где сковородки, а тот, где звонки. Бесконечные, липкие, звенящие звонки. Сначала она путала скрипты, потом сама их писала. Сначала она боялась молчания в трубке, потом начала в нём жить. Иногда, ночью, просыпалась и шептала:
— Подтвердите, пожалуйста, вашу фамилию...
Муж, который спал рядом, шевелился и говорил:
— Сидоренко.
И снова засыпал.
***
Ближе к весне начались разговоры. Не по делу. Душевные.
— А вы, Тамара Леонидовна, любили кого-нибудь? — спрашивала Алина с фиолетовыми волосами.
— Ну как тебе сказать, — отвечала она, откусывая баранку. — Я дважды выходила замуж и трижды влюблялась. Иногда — одновременно.
— Жесть! — восхищалась Алина.
— Не жесть, а жизнь. Запомни.
***
Однажды она увидела, как Вадим (тот, что говорил «вау» на первом дне) сидел в коридоре и плакал.
— Чего ревёшь?
— Мама попала в больницу.
— Слушай.
Она села рядом. Обняла. Просто молча. А потом вдруг, будто щёлкнуло:
— Хочешь, я с тобой съезжу?
Он удивлённо посмотрел:
— Вы?
— А кто, по-твоему, мама здесь?
И поехали.
***
На корпоративе 8 марта она выступала с номером. Сначала не хотела. Сопротивлялась. Говорила:
— Я не умею, да вы что, какой стих, я вообще не публичная.
— Тамара Леонидовна, вы должны!
И вот она стояла с микрофоном в руках. И голос у неё дрожал.
— Здравствуйте, мои хорошие, — сказала она, — я хотела прочитать вам одно стихотворение, но знаете что?
Она улыбнулась.
— Я прочту вам, как плачет сердце оператора.
И начала:
— «Здравствуйте, я Тамара Леонидовна. Чем могу быть полезна?» — так я говорю триста раз в день. А хочется сказать: «Здравствуйте, я живая. Мне иногда страшно. Иногда весело. Я люблю чай с лимоном и когда кто-то просто так трогает меня за плечо».
Зал замер. А потом разразился аплодисментами.
И она заплакала. От ужаса, от радости, от всего.
***
Весной пришёл новый мальчик. Худенький, с глазами, как у щенка.
— Вы кто? — спросил он.
— Я? Старшая смена.
— А вы тут давно?
— Достаточно, чтобы знать, где чай, где вайфай и кто из начальства в разводе.
Он улыбнулся.
— А вы добрая?
Она подумала. И ответила:
— Я — мама. Это хуже. Это значит, что я буду лезть к тебе в душу, подсовывать шарф и говорить, что ты слишком хороший, чтобы себя губить.
И он не убежал. Остался.
***
Иногда она ловила себя на том, что говорит так, как никогда раньше. Прямо. Чётко. Без извинений. Без «если вы не против» и «могу ли я спросить». Она обросла голосом. Не голосом в трубке — голосом в себе. Тот, который знал, что делать, если кто-то обидел, если заболел, если наступил апрель и всё вдруг стало как будто лучше, но и страшнее.
Она сидела в обед, резала яблоко.
— Тамара Леонидовна, вы знаете, вы как будто другой человек стали.
— Это потому что вы все во мне кого-то открыли.
И действительно.
Она была теперь как тёплый свет в коридоре: не броский, но без него страшно.
***
И когда однажды начальник спросил:
— А вы не хотите стать наставником для новых?
Она только кивнула.
— А почему вы, Тамара Леонидовна?
— Потому что я выжила.
— Где?
— В голосе.
И улыбнулась. Шарф на плече, чай в руке, и за спиной — смена. Старшая. Самая настоящая.