Анна Петровна поставила чашку с остывшим чаем на стол и взглянула на сына, который сидел напротив, листая какие-то документы. Максим работал в крупной компании уже третий год, получал хорошие деньги, но мать все равно волновалась за него.
— Тридцать лет на заводе проработала, а пенсия меньше твоей зарплаты, — горько сказала она, качая головой.
Максим поднял глаза от бумаг и посмотрел на мать. В ее словах не было упрека, только усталость и какая-то печальная констатация факта.
— Мам, не говори так. Времена другие теперь.
— Другие, не другие, а справедливости никакой нет, — вздохнула Анна Петровна. — Помню, как в молодости думала: буду честно работать, государство меня не забудет. А что получилось?
Она встала и подошла к окну, за которым виднелись заводские трубы. Тот самый завод, где она провела лучшие годы жизни, до сих пор дымил, но работников там осталось в разы меньше.
— Расскажи мне про завод, — попросил Максим, отложив документы. — Ты никогда толком не рассказывала.
Анна Петровна обернулась к сыну. В его глазах она увидела искреннее любопытство, и это немного согрело душу.
— Что рассказывать? Работа как работа была. Вставала в пять утра, к семи уже на смене стояла. Станок мой был капризный, но я его знала как родного. Мастер Петр Иванович всегда говорил: «Анна, с техникой надо дружить, а не воевать».
— А зарплата хорошая была?
— По тем временам нормальная. Хватало на жизнь, на тебя откладывала. Помнишь, как велосипед тебе покупала? Два месяца экономила на обедах.
Максим кивнул. Он действительно помнил тот синий велосипед, который был его главной радостью в детстве.
— А коллеги какие были?
— Разные, — задумалась Анна Петровна. — Вера Степановна, она рядом работала, всегда веселая была. Песни пела за станком, хотя шум страшный. А Николай Семенович, бригадир наш, строгий был, но справедливый. Никого не обижал, работу знал отлично.
Она снова села за стол и налила себе свежего чая.
— Помню, как-то раз станок сломался в середине смены. Я уже думала, что домой отпустят. А Петр Иванович подошел, говорит: «Анна, пойдем чинить». Четыре часа возились, руки все в масле, но починили. А потом он сказал: «Вот видишь, если не сдаваться, все получается». Эти слова мне на всю жизнь запомнились.
— И что, никогда не думала сменить работу?
— Думала, конечно. Особенно когда завод начал переходить на новые станки. Учиться приходилось, а мне уже за сорок было. Но куда идти? Опыт только заводской, образование среднее. Да и привыкла уже к своему коллективу.
Максим слушал внимательно. Он понимал, что жизнь матери была совсем не похожа на его собственную. У него была возможность выбирать, менять работу, развиваться. У нее такого выбора не было.
— А когда стало понятно, что с пенсией будут проблемы?
— Да с самого начала девяностых стало ясно, что что-то не так. Зарплаты задерживали, потом завод приватизировали. Новые хозяева пришли, говорят: «Оптимизация, сокращение расходов». А что оптимизировать? Людей увольнять начали, оборудование старое не меняли.
Анна Петровна помолчала, вспоминая те непростые времена.
— Галина Ивановна, она в бухгалтерии работала, как-то сказала: «Девочки, с пенсионными взносами творится что-то странное». Но мы тогда не очень понимали, что к чему. Думали, государство разберется.
— А как вообще решилась на пенсию?
— Да не решалась долго. Работала до последнего. Даже когда здоровье пошаливать стало, все держалась. Боялась, что совсем без денег останусь. А потом врач сказал: «Анна Петровна, вам надо беречь себя». И начальник цеха Владимир Николаевич поговорил со мной. Хороший мужик был, жалел нас, старых работниц.
— Что он сказал?
— Говорит: «Анна Петровна, вы свое отработали. Идите на заслуженный отдых». А я ему отвечаю: «Владимир Николаевич, а на что жить буду?» Он только руками развел. Сам знал, что пенсии копеечные.
Максим взял руку матери в свои ладони.
— Мам, а ты никогда не жалела, что столько лет на заводе провела?
— Знаешь, не жалела. Работа была честная, люди хорошие попадались. Чувствовала себя нужной. Мы же делали нужные вещи, не ерундой занимались. А сейчас вон что творится — одни менеджеры да консультанты. Что они производят?
— Мама, не все так просто. Экономика изменилась.
— Может, и изменилась, только справедливости меньше не стало. Тот же Петр Иванович, мастер наш, умер три года назад. Пенсия у него была чуть больше моей, а проработал он на заводе сорок лет. Сорок лет, Максим! А внуки его в офисах сидят, в месяц больше получают, чем он за полгода получал.
— Но ведь они учились, получали образование.
— И что с того? Образование — это хорошо, не спорю. Но неужели мой труд ничего не стоит? Я же тоже училась, на курсы ходила, разряды повышала. Станки знала как никто другой в цехе.
Анна Петровна встала и достала из буфета старую фотографию. На ней была группа заводчан в рабочих халатах.
— Вот мы, наша бригада. Это Вера Степановна, это Николай Семенович, а это я. Молодая еще была, только тридцать исполнилось. Смотри, какие лица довольные. Мы тогда план перевыполнили, премию получили.
Максим внимательно рассматривал фотографию. Действительно, люди на ней выглядели счастливыми и гордыми.
— А где они все сейчас?
— Кто на пенсии, кто уже умер. Вера Степановна в деревне живет, огород сажает. Говорит, хоть так копейку заработать можно. Николай Семенович еще работает охранником, хотя ему уже семьдесят. Не может на одну пенсию прожить.
— Мам, а ты подрабатывать не думала?
— Думала, конечно. Даже в магазине пробовала продавцом устроиться. Но там молодых берут, а мне уже шестьдесят пять. Кому я нужна? Да и здоровье уже не то.
Максим почувствовал, как сжимается сердце. Он зарабатывал действительно больше матери, причем значительно. И это при том, что она проработала в три раза дольше его.
— Мам, если что, ты всегда можешь на меня рассчитывать.
— Знаю, сынок. Только это неправильно как-то. Я должна была сама себя обеспечить. Всю жизнь работала, думала, что государство позаботится. А получается, что детям в тягость становлюсь.
— Ты не в тягость! Никогда так не говори.
— Ладно, не будем об этом. Просто обидно иногда становится. Особенно когда по телевизору показывают, сколько чиновники получают. Или когда читаю, что директор завода себе дом за миллион построил.
Анна Петровна убрала фотографию обратно в буфет.
— Помню, когда молодая была, мама моя говорила: «Анечка, будешь честно работать — будешь честно жить». А теперь получается, что честность не в цене.
— Мам, честность всегда в цене. Просто система несправедливая.
— Может быть. Только от этого легче не становится. Иду в магазин, на цены смотрю — ужас. Раньше на зарплату неделю жить могла нормально, а сейчас на пенсию и три дня не протянешь.
Она снова подошла к окну и посмотрела на завод.
— А ведь красивый был завод. Большой, важный. Мы гордились, что там работаем. Думали, что навсегда это наше место. А теперь что? Половина цехов пустует, оборудование продали.
— Но ведь и новые предприятия появились.
— Появились, не спорю. Только работают там в основном молодые. А мы, старые, оказались никому не нужны. Опыт наш, знания — все это будто неважно стало.
Максим понимал, что мать говорит не только о деньгах. Речь шла о признании, о ценности человеческого труда, о справедливости. Она чувствовала себя обманутой жизнью.
— Мам, а ты когда-нибудь счастливой себя чувствовала?
Анна Петровна повернулась к сыну и улыбнулась впервые за весь разговор.
— Конечно, чувствовала. Когда ты родился, когда в школу пошел, когда институт закончил. Когда на работе что-то важное получалось сделать. Или когда с подругами в отпуск ездили. Жизнь ведь не только из работы состоит.
— Значит, не все так плохо?
— Не все, конечно. Просто хочется справедливости. Чтобы труд ценился, чтобы люди, которые всю жизнь работали, могли достойно жить. Это ведь не так много просить?
Максим кивнул. Он действительно считал, что это не так много просить. И он понимал, что должен делать все возможное, чтобы мать не чувствовала себя забытой и ненужной.
— Мам, завтра суббота. Давай куда-нибудь сходим. В театр или просто по городу погуляем.
— А это хорошая идея, — оживилась Анна Петровна. — Давно никуда не выбиралась. Только ты не трать на меня много денег.
— Мам, не думай о деньгах. Думай о том, что мы вместе проведем время.
Анна Петровна посмотрела на сына с благодарностью. Может быть, справедливости в мире и стало меньше, но любовь детей все еще согревала душу. И это было дороже любых пенсий и зарплат.