Глава 2
— Ты не можешь забрать их все, Валя, — Инна поставила чашку с чаем на стол с такой силой, что жидкость выплеснулась на старую клеёнку. — Эта кукла всегда была моей.
Валентина, держащая в руках фарфоровую куклу в выцветшем голубом платье, покачала головой:
— Странно, что ты вдруг вспомнила об этом через столько лет. Мне казалось, у тебя достаточно дорогих игрушек в твоей московской жизни.
В глазах Инны вспыхнула обида — неподдельная, острая, как будто содранная коленка маленькой девочки.
— Не говори со мной этим своим учительским тоном! — она выпрямилась, и её плечи напряглись под дорогим кашемировым свитером. — Ты всегда так делаешь, Валя. Всегда выставляешь меня капризной и избалованной, а себя — разумной и правильной.
— Я просто не понимаю, почему мы вообще спорим об этих старых игрушках, — Валентина аккуратно положила куклу обратно в коробку. — Давай разделим их. Тебе — кукла, мне — мишка.
— Дело не в этом! — Инна раздражённо взмахнула рукой. — Ты не понимаешь, что для меня значит эта кукла?
Валентина устало вздохнула. Время приближалось к полуночи, а они всё ещё сидели на кухне материнского дома, зависнув между примирением и новой ссорой. Их недавняя близость, возникшая над коробкой с детскими сокровищами, истончилась, как утренний туман.
— Так расскажи мне, — тихо попросила Валентина. — Что для тебя значит эта кукла?
Инна отвернулась к окну, за которым царила глухая деревенская темнота.
— Помнишь тот Новый год? Мне было девять, тебе пятнадцать. Папа только потерял работу, денег не было, мама плакала по ночам...
Валентина помнила. Декабрь 1975-го — один из самых тяжёлых периодов их семьи. Отец, инженер на заводе, попал под сокращение. Мать работала за троих, чтобы свести концы с концами. Подарков на Новый год не ждали.
— Бабушка привезла эти игрушки, — продолжала Инна. — Старые, винтажные, из своего детства. Помнишь, как мы обрадовались?
—Помню, — кивнула Валентина. — Ты не выпускала куклу из рук целую неделю.
— Ведь понимаешь, для меня она тогда стала настоящим спасением... — голос Инны предательски дрогнул, когда она выговорила это слово. — Это было как раз накануне Нового года. Я случайно подслушала, как мама кричит на папу... Она говорила ужасные вещи, такие, от которых внутри всё сжимается. Мол, он неудачник. Что из-за него мы должны терпеть все эти проблемы. Что… что она вообще жалеет, что когда-то вышла за него замуж.
Тут Инна замолчала, опустив глаза. Кажется, говорить дальше не было сил. ю.
Валентина застыла. Она не знала об этом — в пятнадцать лет у неё были свои заботы и проблемы.
— Я спряталась в чулане и плакала, — Инна теперь говорила почти шёпотом. — А потом взяла эту куклу. Я тогда придумала... нет, даже поверила — она же настоящая принцесса, только из другого мира. А раз так, значит, ей под силу всё, даже самые настоящие чудеса! Каждый вечер я доверяла ей свои мечты. Знаешь, я шептала ей на ушко, будто мы обязательно станем богатыми, что у папы появится хорошая работа, а мама больше никогда — слышишь, никогда не будет плакать.
В этот момент Валентина заметила, что к горлу подступил ком — тяжёлый и горячий, будто вот-вот не даст вымолвить ни слова.
Она протянула руку и осторожно коснулась пальцев сестры:
— Инна, я не знала...
— Конечно, не знала, — Инна горько усмехнулась. — Ты была занята своими книжками и дружбой с Ларисой Ковалёвой. А я... я была одна. Только эта кукла меня слушала.
Валентина опустила глаза. Действительно, в тот год она сблизилась с девочкой из параллельного класса, они вместе готовились к поступлению в педагогический. Младшая сестра казалась надоедливым хвостиком, от которого хотелось отмахнуться.
— Я помню другое, — медленно произнесла Валентина. — После той зимы папа нашёл новую работу, стал ездить в командировки. Мама успокоилась, но... ты стала отдаляться от меня. Перестала заходить в мою комнату, перестала просить почитать тебе перед сном.
— Потому что ты всегда отказывалась! — воскликнула Инна.
— Неправда, — Валентина покачала головой. — Я отказывалась, когда была занята. Но чаще... мне просто казалось, что тебе уже не нужна старшая сестра. Ты стала такой... самостоятельной.
Они замолчали. В тишине старой кухни тикали настенные часы — свидетели стольких семейных разговоров, ссор и примирений.
— А что для тебя значит этот мишка? — неожиданно спросила Инна.
Валентина молча потянулась к полке и аккуратно достала плюшевого медведя — того самого, с потёртым носом и слегка сбившейся шерстью. Она задумчиво провела по нему пальцем, словно перечитывала давнюю, только ей понятную историю.
– Знаешь… – голос её звучал тише обычного, будто она не решалась поднять взгляд, – когда бабушка привезла мне эти игрушки, у меня тоже тогда всё было… ну, очень непросто. В школе надо мной смеялись — за то, что у меня старые вещи и эти очки, смешные и огромные. Были дни, когда казалось, что со мной никто не хочет дружить. А ещё... я была влюблена в Серёжу Климова, а он даже не замечал меня.
Инна удивлённо приподняла брови:
— Я думала, у тебя всё было отлично. Ты всегда казалась такой... непробиваемой.
— Я просто научилась не показывать свои чувства, — Валентина пожала плечами. — В ту зиму я часто плакала по ночам. И этот мишка... он был единственным, с кем я могла поделиться своими секретами. Помнишь, у него ещё были оба глаза?
— Помню. Второй оторвался, когда мы... — Инна вдруг запнулась, и её лицо изменилось. — Господи, я только сейчас вспомнила. Мы подрались из-за него, да? Я хотела забрать мишку к своим куклам, а ты не давала.
Валентина кивнула:
— Ты дёрнула его так сильно, что оторвала пуговицу. А потом мама наказала нас обеих — заставила целый день перебирать гречку.
Они вдруг встретились взглядом — и неожиданно обе рассмеялись. Это был странный смех: в нём, пожалуй, было куда больше горечи, чем настоящего веселья. Словно вспышка сквозь слёзы, когда понимаешь всю нелепость старых обид.
— Вот уж действительно… какими же мы были глупыми детьми, — Инна покачала головой, но в голосе её слышалась не упрёк, а какая-то тёплая, почти родная грусть.
—А сейчас чем лучше? — Валентина вздохнула. — Сидим на кухне, как тогда, и делим игрушки.
В наступившей тишине что-то изменилось. Напряжение не исчезло, но стало другим — менее острым, более задумчивым.
Инна внезапно потянулась к фарфоровой кукле и внимательно осмотрела её:
— Знаешь, мне кажется, она не просто старая. Посмотри на маркировку на шее.
Валентина наклонилась ближе, щурясь без очков:
— "Heinrich Handwerck Simon & Halbig, Germany"... Что это?
— Это немецкая фирма, производившая антикварных кукол, — Инна говорила теперь возбуждённо, глаза блестели. — Я недавно читала об этом в журнале. Такие куклы могут стоить тысячи долларов! Если это оригинал...
Валентина с недоверием покачала головой:
— Не может быть. Бабушка никогда не имела дорогих вещей.
— А ты знаешь, откуда у неё эти игрушки? — Инна подалась вперёд. — Она когда-нибудь рассказывала?
— Нет, — задумалась Валентина. — Она просто сказала, что это игрушки из её детства...
— Бабушка ведь жила в Ленинграде до войны, верно? Её отец работал в каком-то музее...
— В Эрмитаже, — кивнула Валентина. — Он был смотрителем.
Глаза Инны загорелись ещё ярче:
— Валя, ты понимаешь? Эта кукла может быть действительно ценной! Нужно показать её эксперту.
Валентина почувствовала, как внутри нарастает тревога:
— И что дальше? Ты хочешь её продать?
— А почему нет? — Инна пожала плечами. — Если она стоит хороших денег, это было бы разумно. Мы могли бы разделить...
— Нет, – Валентина вдруг сказала твёрдо, словно ставя точку в разговоре, и энергично покачала головой. — Это совсем не глупость, Инна. Это… это ведь память. О бабушке. О нас с тобой, о нашем детстве. Понимаешь, некоторые вещи… ну, вот просто не имеют цены. Их нельзя заменить ни на что – ни на новые игрушки, ни на взрослые обиды.
— Валя, не будь смешной, — Инна раздражённо фыркнула. — Всё имеет цену. Тем более, если это действительно антиквариат, ему место в коллекции, а не в пыльной коробке на чердаке.
— В твоей коллекции? — резко спросила Валентина.
— Я этого не говорила, — Инна закатила глаза. — Но я хотя бы разбираюсь в таких вещах. И могу найти эксперта, который определит её ценность.
Что-то в тоне сестры задело Валентину за живое. Тот самый снисходительный тон, которым Инна всегда говорила о её "провинциальной" жизни, её "старомодных" взглядах, её "скучной" работе в библиотеке.
— Я не согласна, — твёрдо сказала Валентина. — Эти игрушки останутся в семье.
— В семье? — переспросила Инна с внезапной злостью. — В какой семье, Валя? У тебя нет детей, у меня — тоже. Кому ты собираешься их передать?
Это был удар ниже пояса. Валентина знала, что Инна после двух неудачных браков не смогла иметь детей. Знала, как тяжело сестра переживала это, хотя никогда не показывала своей боли. А её собственное одиночество после смерти мужа было другой стороной той же медали — несбывшиеся надежды на большую семью, на продолжение рода.
— Ты всегда была эгоисткой, — тихо сказала Валентина, сама удивляясь резкости своих слов. — Всегда хотела всё только для себя.
Инна побелела:
— Ах вот как! А ты всегда была святой! Правильная Валечка, мамина гордость! Знаешь, что мама говорила о тебе? Что ты зря потратила свой потенциал, зарывшись в книги и замуж выйдя за первого встречного!
Валентина вздрогнула, как от пощёчины:
— Ты лжёшь. Мама никогда...
— Не была бы так уверена, — Инна жёстко улыбнулась. — Мы многое обсуждали, когда ты была занята своей "идеальной" жизнью в райцентре.
Слова сестры жалили, как осы. Валентина поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат руки:
— Я не буду это слушать. И не собираюсь отдавать тебе семейные реликвии. Если они так много для тебя значат, почему ты не навещала маму последние годы чаще чем раз в полгода?
— Не смей меня упрекать! — Инна тоже встала, опрокинув стул. — Я содержала этот дом, оплачивала сиделку для мамы, когда ты "не могла взять на себя такую ответственность"!
— Деньги, всегда деньги! — всплеснула руками Валентина. — Только это для тебя и важно!
— А что важно для тебя? Сидеть на этой рухляди и вздыхать о прошлом? — Инна схватила куклу. — Я забираю то, что принадлежит мне по праву!
— Не смей! — Валентина попыталась перехватить куклу, но Инна отдёрнула руку, и в этот момент фарфоровая головка ударилась о край стола.
Раздался тонкий, почти музыкальный звук — и на белом фарфоровом лице появилась трещина, от виска до подбородка, словно шрам на живой коже.
Сёстры застыли, глядя на повреждённую куклу. В глазах Инны блеснули слёзы:
— Посмотри, что ты наделала.
Глава 3: