1945 год, август. Станица.
— Сынок! Санька! Санечка мой! — Евдокия мчалась по дороге с раскинутыми в стороны руками и истошно кричала во все горло, оповещая станицу о прибытии ее сына.
Люди, высовываясь из своих дворов, следили за ней удивленными взглядами, потому что давеча Евдокия получила похоронку. Первый день женщина, рыдая у окошка, оплакивала Саньку, захлебываясь горькими слезами и проклиная врага, унесшего жизнь ее «золотого лучика», «ясно солнышка», защитника и кормильца в одном лице. И сейчас, когда она спешила обнять его, ее ноги предательски налились свинцом и Евдокия будто не бежала, а тащила за собой тяжелые кандалы, опутавшие ее материнское терпение и любовь, не позволяя приблизиться к солдату, идущему ей навстречу. Санька не шел, он словно подпрыгивал на ухабах, стараясь изо всех сил удержать улыбку на губах, которая то и дело соскальзывала, придавая его лицу разочарованный, равнодушный вид.
— Сыночек! — обхватив сына мозолистыми руками, Евдокия зарыдала нечеловеческим голосом. — Живо-ой, лапушка моя. Лучик ты мой золотой. Живо-о-ой.
Она повисла на парне, крепко сжав его в свои материнские объятия.
— Санька, ты, что ли? — подошедший старик по имени Потапыч притопнул кривыми ножками от радости. — Во дела! А мы тут уже… — оборвав свою прыть, он замолчал и в его глазах блеснули слезы. — Наших много не вернулось, — он вытирал загорелой рукой соленые капли, ручейками потекшие по его впалым, изрезанным глубокими морщинами щекам. — Ни Федька, ни Ванька… все полегли на чужой земле.
Саша смотрел на старика и как-то глупо улыбался. Подняв на солдата удивленный взор, Потапыч наклонил голову набок.
— Ты что ж, контуженный? — спросил она парня вполголоса.
Саша, ничего не ответив, переминался с ноги на ногу. Заметив и это, старик обошел его вокруг.
— Раненый. В ногу?
Саша и тут промолчал. Потапыч понимал, что Санька его не слышит, обойдя его еще раз, старик хлопнул парня по плечу.
— И ордена имеются, — кивнул он на грудь солдата.
— Имеются, — Евдокия погладила награды двумя трясущимися пальцами. — Живой.
Счастливую мать и ее сына обступал любопытный народ. Люди ликовали, перекрикивая друг друга, вторя радости вдовы, которая, прислонив голову к груди сына, что-то шептала и поглаживала предплечья Сашки, стоявшего как столб.
— Санька, а ты нашего Алешку не видал? — прорываясь сквозь толпу, спросила Алевтина.
Саша пристально посмотрел на нее, но не ответил.
— Глухой, что ли? — спросил в толпе кто-то, и Потапыч разозлился:
— Контуженный он, не видишь, что ли? Не понимает ничего.
— Ох ты-ы ж. Зато жив и слава Богу.
— Евдокия, зазывай народ, праздник у тебя сегодня! — никто не заметил, как подошел Петрович, местный глава. Он улыбался, поприветствовав Сашу.
— Пойдемте, люди, всех приглашаю! — наконец, Евдокия повернулась к суматошным жителям.
Вытирая рукавом платья заплаканные глаза, другой рукой она махнула зевакам, зовя их за собой.
— Ты иди, Евдокия, — Потапыч взял сборы в свои руки, — сейчас каждый принесет из дому провиант, чтобы накрыть твой стол. А то ж на всех не напасёсси.
Потапыч сказал последнюю фразу таким игривым тоном, которым он пользуется во время шуток, что в толпе разразился громогласный хохот.
— Отставить ржать! — топнул ногой старик. — По домам! За снедью, ать-два! Ать-два!
Народ послушно разбредался по своим хатам, чтобы принести Евдокии угощения. Вот повезло бабе! Сын вернулся! Дождалась, родимая, слава Богу!
***
Через час немногочисленный люд сидел на досках, сложенных в виде лавок вокруг столов, во дворе дома Евдокии. Во главе стола посадили Сашу, который смотрел на всех, часто-часто моргая. Он повторял движения за мужиками, поднимавшими стопки, и выпивал залпом, затем закусывал чем Бог послал. Соседи хвалили парня, показывая на его медали. Их было две: за Отвагу и Орден Красного Знамени. Саша был горд, читая по губам, что ему говорят соседи. Он отвечал изредка, если понимал что-то. Потапыч, глядя на покрасневшего и усталого Сашу, осторожно стукнул кулаком по столу.
— Кончай мучить парня! Не видите, тяжко ему. Лучше б бумажку с карандашом принесли. Так ловчее будет. Напишете, и он ответит письмом. А так что ж, умаяли бедолагу. Глядишь, так и уснет за столом. Слух у него теперь дальний, как горизонт. Понимать надо.
Кто-то из ребятишек принес обрывок газетный и карандаш. Жители принялись вычерчивать на клочке буквы, чтобы спросить каждый о своём. Саша, читая вопросы, отвечал. Он жутко заикался, стараясь выговорить каждое слово. Казалось, что его голос стал тоньше, чем был. Мать, глядя на сына, расплакалась. Вернулся живой, но покалеченный. Хромает – осколочное ранение в ногу, практически не слышит – контузия. Заикается, оно и понятно – пережить такое не каждому под силу.
Ближе к ночи народ начал расходиться. Каждый, прощаясь, подходил к опьяневшему Саше и осторожно сжимал его плечо, говоря, как люди гордятся своим героем, вернувшимся домой. Саша кивал, засыпая на ходу, и улыбался какой-то детской, наивной улыбкой. Наконец, двор Ивановых опустел. Евдокия, подняв сына, повела его в дом.
— Ложись, сынок, — приговаривала она, накрывая Сашу куском одеяла. — Ложись, спи. А я буду рядом.
Она поцеловала сына в лоб. Саша сразу провалился в глубокий сон. Уходя из комнаты, женщина перекрестила воздух и прочитала молитву. Тихо, шёпотом, чтобы не вспугнуть покой Саши, который сопел, лежа на спине, как много лет назад, когда он был маленьким.
— Спи спокойно, Ясно Солнышко, а я туточки, я рядом.
Переодевшись в старую сорочку, Евдокия легла. Какой сегодня счастливый день! Дождалась сыночка! Выдержала! Прикрыв глаза, женщина продолжила молиться, но теперь уже за сыновей своих соседок, которые ждали возвращения Алешки, Федьки, Ильи и многих других солдат, ушедших защищать свою Родину…
В третьему часу ночи Евдокия подскочила, услышав надрывный голос сына. Саша метался по постели, широко расставив руки. Он хрипел, задыхался, захлебывался слезами, напугав мать до полусмерти.
— Сынок! — прибежала к нему Евдокия. — Что ты, что ты, сынок?!
— Немцы! Немцы идут! — голос его был чист, без запинок и заикания. Но такой душераздирающий, что у Евдокии чуть не прихватило сердце от страха:
— Сыночек, Сашенька, нет никого! — схватив его за руки, кричала она. — Успокойся, родимый. Ты дома, тут мама. Сашенька!
— Немцы! Окопы! Трупы! Больно, мама!
Неожиданно Саша откинулся на спину и затих. Его дыхание постепенно стало спокойным и ровным. Прислушиваясь к нему, Евдокия выдохнула.
— Господи, натерпелся-то как…
***
Утром Саша не помнил, что произошло с ним ночью. Он встал, как обычно, и огляделся. Улыбнувшись родным стенам, парень потянулся, зевнул, а потом оделся. Мать уже вовсю суетилась в кухне. Саша понял это, услышав звон посуды и почуяв запах жареных блинов.
— Проснулся, сынок? — услышав шаги за спиной, спросила женщина.
Она уже наливала чай, заваренный из полевых трав, и уже готовилась разбудить Сашу.
— Пойдем, я тебе полью. Водички натаскала, из речки.
Они вышли во двор. Саша, сняв с себя рубаху, наклонился, Евдокия подала ему кусочек мыла, который она хранила много лет, и полила сыну на руки. Намылив ладони, Саша перенес пену на шею, подмышки, лицо. Евдокия щедро обливала своего Саньку водой, как будто смывала с него все горести и печали. Подав застиранное полотенце, она сказала:
— Жениться тебе надо сыночек. Годков тебе уже много, и я уже не такая прыткая. Если меня не станет, кто ж за тобой присмотрит?
Саша будто услышал её слова. Обернувшись, он улыбнулся, потом кивнул.
— Есть у меня на примете, — продолжила Евдокия, приняв кивок сына за согласие, — Маньку, помнишь? Выросла девка шустрая, работящая.
Саша пожал плечами.
— Ну Манька, Печкиных дочка. Ну Печкины, многодетные.
— А-а-а, — протянул Саша и снова кивнул.
— Согласен?
— Угу, — ответил Саша, натягивая рубаху.
— Вот и славно. Ты иди, кушай, Санюшка, а я к Печкиным. Пойду обрадую, что их девка нам родней станет.
Отнеся в дом ковш с ведром, Евдокия поспешила в хату многодетной семьи. А что ж ждать, покуда девка до зерна дозреет? Ей уже двадцать годков, пора деток рожать. Да и Сашке не восемнадцать. Двадцать девять завтра стукнет.