Есть такие актрисы, которых будто застегнули на одной пуговице — и забыли расстегнуть. Вот она, вся из доброты, нежности, полувздоха. Вот её навсегда связали с девушкой в белом платье, что смотрит из-под ресниц, пока рядом поют «В бой идут одни старики». И как будто всё. Как будто дальше — неинтересно. А на самом деле — всё только начиналось.
С Евгенией Симоновой вышло как-то несправедливо. Она так рано стала знаменитой, что долгое время жила в тени... самой себя. В 17 лет — «Маша Попова», в 21 — уже мама. Всесоюзная любимица с лицом девочки из лучших снов. И тут же — клеймо. Не в паспорте, нет. В сознании зрителя. «Чистая. Светлая. Такая, знаете, правильная». И всё. Роли потом были — и в кино, и в театре, и в жизни. Но что бы она ни делала — к ней всё равно подходили: «Ой, а вы ведь из “Стариков”...»
Много лет спустя она сама горько усмехнётся: «Мне иногда жалко, что не знают моих других работ». Их правда было меньше, чем у других. Потому что жизнь вмешалась. Потому что она не умела гнаться, пробивать локтями и цепляться за роли. Потому что в какой-то момент решила: жизнь важнее.
Вот об этой жизни и стоит говорить. Без шелка и театральных подмостков. Без легенды. А как о женщине, которая не боялась начинать сначала. И уходить. И возвращаться. И жить.
Родилась Женя в семье, которую в советское время называли «интеллигентной до кончиков пальцев». Отец — Павел Симонов, академик. Мать — преподаватель английского. Старший брат — Юрий Вяземский, будущий автор и ведущий «Умников и умниц». Брат, кстати, сначала её не жаловал — ревновал, дразнил. Но потом стал брать в свои детские спектакли. Возможно, так всё и началось — с этих домашних «репетиций». А может, всё началось, когда она попала на лекцию отца в МХАТ, и что-то внутри щёлкнуло.
Она вообще собиралась быть филологом. Хотела копаться в словах, а не играть чувства. Но «Щука» победила. Правда, с самого начала Женя не была уверена, что сделала правильный выбор. Стеснялась. Сомневалась. Педагоги смотрели — и не понимали: что с ней делать? Но не отчислили. Увидели что-то. И, как оказалось, не ошиблись.
После выпуска Симонова попала в Театр имени Маяковского. Там её приютили, как младшую — Светлана Немоляева, Игорь Костолевский... Театр стал убежищем. Почти домом. Почти... Потому что настоящая драма, как это часто бывает, началась за его пределами.
Сначала был ВГИК. Съёмки. «Пропавшая экспедиция». Там она встретила Кайдановского. Да, того самого — загадочного, гипнотического, «Сталкера» с лицом шекспировской тени. Женя влюбилась. Юноша Васильев, с которым у неё до того всё шло к свадьбе, остался в прошлом. Кайдановский был другим. Глубоким. Замкнутым. И страшно привлекательным.
Они поженились. Вскоре у них родилась дочь — Зоя. Женя отказалась от съёмок, чтобы быть рядом. А он... начал ускользать. Или просто показал своё лицо.
Коллеги знали: Кайдановский — не подарок. Гений, да. Но гений с характером. Тяжёлым. Непримиримым. А может — просто разрушительным. Ира, его первая жена, предупреждала. Да и потом, через годы, Владимир Конкин скажет: «Евгения была мученицей».
Женя терпела. В каком-то эпизоде даже в отчаянии залезла на подоконник. Не чтобы прыгнуть, нет — а чтобы он, наконец, увидел, услышал, испугался. Но гению было тесно в браке. А особенно — рядом с женщиной, которая работала, светилась, добивалась. Когда у неё был аншлаг, а у него — тишина, он не мог это вынести.
Постепенно их брак стал похож на старую плёнку — с затёртыми кадрами и прерванным звуком. Разошлись. Тихо, но больно.
Следом был Полонский. Тот самый, чей голос вы наверняка слышали в дубляже Вуди Харрельсона. Красивая внешность, голос, романтика. Женя тогда была уже пострадавшей. Хотелось лёгкости, любви, заботы. Они поженились — и развелись через год. Как вспоминала одна из женщин Полонского: «Женя тогда всё не знала — выходить замуж или нет. Я ей говорю: ну выходи. А через год — всё».
Полонский был красивым эпизодом. Но не главой.
А вот потом появился Эшпай. Не сразу, нет. Впервые их свёл Костолевский. Эшпай подвёз Женю до дома — и уехал. Но она потом говорила, что вспоминала его взгляд ещё долго. В тот момент он был женат на Удовиченко. У них всё тоже трещало. И когда они встретились снова — оба были свободны.
И, как это бывает в хороших фильмах, с этого момента их история пошла по-другому сценарию. Без громких загсов, без клятв на публику. Просто вместе. Сначала — неофициально. Потом родилась дочка Маша. Потом поженились.
Но главное не это. Главное — как он смотрел на неё. Как давал опору. Как помог возвращаться — к себе. К кино. К жизни.
Женщина, которая перестала бояться за себя
Есть одна вещь, которую Евгения Симонова поняла с годами — никто, кроме тебя, не разрешит тебе жить своей жизнью. Ни режиссёр. Ни муж. Ни публика. И уж точно не тот, кто когда-то говорил: «Ты слишком мягкая для этого мира».
Может быть, поэтому она так отчаянно цеплялась за смысл даже тогда, когда другие уже опускали руки. После бурной молодости, разочарований, карьерных пауз и тонны меланхолии, Женя словно снова вышла на сцену — но уже без роли. Просто собой.
Многие считают, что вторая жизнь Симоновой началась после пятидесяти. Она и сама это не отрицает. Прямо говорила: только в этом возрасте почувствовала себя полноценной актрисой. Не куклой из кинозала, не «девочкой из “Стариков”», а женщиной с опытом, болью, паузами и правом на ошибку. Именно тогда она впервые серьёзно занялась внешностью — не чтобы омолодиться, нет. А чтобы чувствовать себя лучше в собственном теле. Уважать его. Поддерживать.
Результат был. В шестьдесят — главная роль в «Пяти вечерах». Персонажу — сорок. И это никого не резануло. Наоборот, публика поверила. Потому что глаза Симоновой остались живыми. А голос — настоящим. Потому что в ней не было фальши. И потому что за каждым движением стояли десятки лет, которые она не прятала.
Актёрский путь у неё и правда получился странным. После звёздных семидесятых и тихих восьмидесятых, в девяностые её почти не было в кино. Она и не рвалась: «Я не вписалась. И не стремилась». Так и говорила. Не искала продюсеров, не толкалась в кастингах, не пыталась переобуться в воздухе. Просто жила. И выживала — как и весь театр.
О кино снова заговорила только в 2000-х, когда Андрей Эшпай снял её в «Детях Арбата». Потом были «Многоточие», «Куприн», «Иван Грозный»… И, наконец, сериал «Метод». Там её героиня — Софья Зиновьевна — никакая не «мать-героиня», а жёсткая, неоднозначная учительница. И публика, привыкшая к светлой Жене, вдруг увидела: Симонова может быть и такой. Суровой. С горечью. С тенью.
Ей это было важно. Сбросить «клеймо». Выбраться из своей рамки. И доказать — в первую очередь себе — что она всё ещё может. Не потому что надо, а потому что хочет.
А потом — как ножом по стеклу — в 2020-м по интернету разлетелась новость: у Симоновой рак. Всё, как всегда — громкие заголовки, подозрения, пересуды. Якобы удалили часть лёгкого. Якобы продолжает курить. Якобы всё плохо.
На деле всё было сложнее. И честнее.
Правду рассказала сама актриса. Не сразу — спустя годы. Без трагизма. Просто — как есть.
Когда-то давно она простудилась. Поехала играть спектакль с воспалением лёгких — в Иркутск. Потом — антибиотики. Потом — снова спектакль. И снова работа. Потом — съёмки. И опять на ногах. Всё на себе. И всё — без остановки. Как будто тело — вечная сцена. Пока врачи не увидели на снимке «что-то». Сказали: наблюдать.
А потом это «что-то» выросло.
В 2013 году она поехала в Германию. Тамошний хирург долго не колебался: резать. Сразу. Иначе — поздно будет.
Оказалось — аденокарцинома. Злокачественная опухоль. Не где-то, а в лёгком. Не просто удалить — а всю нижнюю долю правого лёгкого. Женя не дрогнула. Не закричала. Не разыграла сцену. Просто сказала: «Если надо — режьте».
Так спасли ей жизнь.
Потом — восстановление. Потом — тишина. Потом — снова спектакли.
И никто бы ничего не узнал, если бы не этот глупый слив в Сеть. Актриса, которой тогда было 66, уже всё прожила. И рассказала об этом без дрожи в голосе. С достоинством.
— Я боюсь за близких, — говорила она. — А за себя нет. Не знаю почему. Я не хочу умирать. У нас ещё дома дела. Но если скажут, что надо — приму. Потому что я благодарна. Я 66 лет так прожила. Это разве мало?
Нет. Это не мало.
Мало того — она стала ещё и мамой... в третий раз. Не по крови. По выбору.
Когда погибла актриса Людмила Коршакова, у той осталась 13-летняя дочь Даша. И Женя, посоветовавшись с Натальей Гундаревой, решила оформить опеку. Забрала девочку к себе. В свою семью. Где уже была старшая дочь Зоя и младшая Маша от Эшпая.
«Покупала джинсы мне и Зое. Никогда не делала различий», — потом с благодарностью скажет Даша. И в этой фразе — вся Симонова. Тихая, теплая, верная. Такая, какую могли не заметить в эпоху хайпа, но без которой не выжил бы ни один по-настоящему человеческий мир.
Она и сейчас не кичится возрастом. Хотя 1 июня ей исполнилось 70. «Женщина на пенсии», как любят писать биографы. Но только не в её случае.
Она не ушла. Она просто научилась жить не напоказ.
Потому что была женщиной, которая прошла через штампы, разводы, рак, слёзы, успех, паузы и роли. И выжила.
А главное — осталась собой.