Летнее солнце медленно выползало из-за стога сена, окрашивая росу на паутинках в розовый цвет.
Я стоял босиком на скрипучих половицах бабушкиной веранды, вдыхая воздух, густой от ароматов свежескошенной травы и дымка из печной трубы.
Деревня Покровка только просыпалась. Где-то хлопнула калитка, на пруду крякнула утка, а из-за поворота уже доносилось бодрое позвякивание бидонов. Тётка Нюра несла молоко с фермы.
"Сашка, на стол собирай!" — донёсся из сеней бабушкин голос.
На кухне уже стоял духовитый пар от только что испечённых блинов, а в самоваре, доставленном дедом ещё затемно из сарая, булькала кипящая вода.
Я потянулся за глиняным горшком с мёдом, но тут раздался резкий стук в калитку.
"Опять они..." — вздохнул дед, откладывая в сторону "Правду".
Через двор к нам семенила знакомая костлявая фигура — бабка Анна Степановна из соседнего дома. Её выцветший ситцевый халат развевался на ветру, а в глазах горели злые огоньки.
"Ваш-то опять по моим грядкам шастал! — сразу начала она, даже не поздоровавшись. Длинный костлявый палец ткнул в мою сторону. - Вчера огурцы в огороде считала — три штуки пропало!"
Бабушка, вытирая руки о фартук, вышла на крыльцо:
"Анна Степановна, да когда ж он успел? С утра ещё спит..."
"Не валяйте дурака! — Бабка Анна затрясла головой, и седые пряди выбились из-под платка. — Все пацанята одинаковые! У меня в сорок девятом году тоже..."
"Я даже близко не подходил к вашему огороду!" — вырвалось у меня.
В груди закипела обида. Вчера весь день мы с деревенскими пацанами гоняли в футбол за околицей.
"Врёшь, как сивый мерин! — фыркнула старуха и вдруг наклонилась, выдернув из-под крыльца мокрую огрызку. -А это что? Мои же огурцы ест, а потом шкурки под чужим домом хоронит!"
Дед медленно поднялся со скамьи, попыхивая трубкой:
"Анна Степановна, да вы посмотрите — это банановая кожура. Сашка вчера из города гостинцы привёз."
Старуха на мгновение растерялась, но тут же нашлась:
"Значит, завтра украдёт! Все вы городские..."
Не попрощавшись, она развернулась и заковыляла обратно, громко хлопнув калиткой.
Только мы собрались за столом, как с другой стороны раздался новый голос:
"А у меня клубнику обнесли!"
На пороге стояла вторая наша "доброжелательница" — круглая, как мяч, бабка Галина с вечно красным от злости лицом.
"Три грядки обшмонали! И следы — вот такого размера!" — она показала руками что-то среднее между следом ребёнка и медведя.
"Галина Петровна, — взмолилась бабушка, — да мы вам своей клубники отсыплем..."
"Не надо мне вашей подачки! — фыркнула соседка. — Чтоб ноги его у меня больше не было!"
Она бросила на меня такой взгляд, будто я был не двенадцатилетний пацан, а опасный рецидивист.
Когда скандальные соседки наконец ушли, дед хитро подмигнул мне:
"Не переживай, внучек. Они и между собой вечно воюют. На прошлой неделе из-за ведра воды чуть волосы друг другу не повыдёргивали."
Но обида уже пустила во мне корни.
Каждый день эти бабки встречали меня подозрительными взглядами, бормотали что-то под нос, когда я проходил мимо.
Однажды бабка Анна даже вылила ведро помоев перед моим носом, когда я шёл мимо её дома.
А бабка Галина поставила капкан на кротов у себя в огороде и грозилась, что следующий будет для "городских воришек".
Мысль о мести созревала во мне медленно, как поздняя слива на солнце.
Я присматривался к их хозяйству, выискивая слабые места. Бабка Анна помешана на своём огороде? Бабка Галина обожает свою поленницу? Отлично...
Случай представился в новогодние каникулы. Деревня утопала в сугробах, дым из труб стелился низко над землёй. Я должен был уезжать завтра утром, но перед отъездом решил осуществить задуманное.
В ночь перед отъездом я не спал, прислушиваясь к бою старых часов в горнице. Когда стрелка приблизилась к одиннадцати, в доме бабки Анны погас свет. Через десять минут — у бабки Галины. Я выждал ещё полчаса, затем осторожно оделся: валенки, тулуп, дедовы рукавицы.
Выскользнув на крыльцо, я огляделся. Деревня спала, только луна, круглая и равнодушная, освещала мне путь. Мороз щипал щёки, но внутри горел жар предвкушения.
Первой была поленница бабки Анны — аккуратно сложенные берёзовые поленья, которые она берегла пуще глаза. Я начал перетаскивать их на середину улицы, стараясь не шуметь. Дрова были холодными и шершавыми, пахли смолой и зимним лесом.
Затем — поленница бабки Галины. Её дубовые чурбаки оказались тяжелее, и я несколько раз чуть не уронил их, но упорно продолжал своё дело. Когда последнее полено легло на общую кучу, я отряхнул рукавицы и с удовлетворением осмотрел своё творение. Теперь посреди деревенской улицы возвышалась внушительная гора дров — странный памятник деревенской сварливости.
Утром меня разбудил необычайный шум. Выглянув в окно, я увидел настоящее представление: бабка Анна и бабка Галина стояли у кучи дров и орали друг на друга так, что с крыш слетали воробьи.
"Это ты мои дрова стащила, старая жаба!" — визжала бабка Анна, размахивая кочергой.
"Сама ты воровка! — орала в ответ бабка Галина, потрясая чугунной сковородой. — Я тебя в милицию сдам!"
"Да я тебя сама..."
Дед, наблюдавший эту сцену вместе со мной, вдруг тихо засмеялся:
"Ну и дела... А ты, внучек, случайно не знаешь, откуда тут дрова взялись?"
Я сделал самое невинное лицо, на какое был способен:
"Я сплю, дед. И вообще, я сегодня уезжаю."
"Умно, — кивнул дед. — А то ещё заподозрят." Он хитро подмигнул мне и добавил:
"Только в следующий раз, если что, предупреди — я бы тебе помог."
Когда автобус трогался, бабки всё ещё стояли у кучи дров, выхватывая поленья друг у друга и осыпая одна другую такими ругательствами, что даже водитель автобуса покраснел и поспешил закрыть окошко.
Дед махал мне вслед, а в глазах его читалось неподдельное одобрение. "Приезжай летом! — крикнул он. — Может, к тому времени они друг друга съедят."
Я рассмеялся. Автобус набирал скорость, оставляя позади заснеженную деревню, двух сварливых старух и кучу дров, которая стала символом моей маленькой, но справедливой мести.
В кармане у меня лежал дедов подарок — старинный складной нож с костяной ручкой. "На всякий случай," — сказал он, прощаясь. Я понял — это была награда за правильное понимание деревенской справедливости.