У Ариадны Берг, доброй знакомой Марины Ивановны Цветаевой, в Брюсселе жили родственники. Мы не знаем у кого и как именно родилась
Цветаева М. И. - Берг А. Э., 12 марта 1936 г.
И мы бы серьезно сговорились о моей бельгийской поездке — назначили бы хотя бы приблизительный срок, сговорились бы о визе, чтобы это потом не помешало «исполнению желания» (как на картах).
12 апреля 1936 года Марина Ивановна пишет Ариадне Берг:
Думаю, что мой вечер в Брюсселе состоится в конце мая.
уже 30 апреля она Цветаева уточняет:
В Брюссель собираюсь (тьфу, тьфу!) 20-го мая — на десять дней.
Больше всего мечтаю о его садах — и о лесе.
И — безумно — о Брюгге, если удастся попасть.
Еду с неизменным Муром, к‹оторо›го дома не с кем оставить, ибо:
мой дом — это я. (Вaм ли — не знать???)
…
Нынче наконец подала прошение о бельгийской визе. Было очень сложно, п. ч.
во-первых — пропало (т. с. переехало) консульство,
во-вторых — множество непредвиденных вопросов: полная анкета непредвиденностей!
Был и комический эпизод, к‹отор›ый расскажу при встрече.
Из письма МЦ к Ариадне Берг, 1936
Городок Брюгге — это сохранившаяся средневековая сказка — удивительное великолепие сохранившегося до наших дней средневекового города. Достопримечательность мирового уровня, внесен в список всемирного наследия ЮНЕСКО.
Находится в 100 км от Брюсселя.
Однако 15-ГО МАЯ 1936 к Ариадне Берг
...Я должна ехать 20-го, а визы все еще нет. Написала вчера и нынче Ольге Николаевне с просьбой нажать оттуда, ибо с моей стороны — всё сделано.
Увидимся уже после моей Бельгии, ибо сейчас должна буду приводить в окончательный вид 1) рукописи 2) нас с Муром — хотя бы и приблизительно.
Целую и жалею. Муру даже не сказала о приглашении — чтобы не огорчать.
МЦ.
Бельгийскую визу Марина Ивановна успела получить в последний момент. И вот вместе с сыном, которого ей не с кем было оставить, они отправилась в столицу Бельгии.
Брюссель
Поездка Марины Ивановны удалась. В Брюсселе она находилась неделю -- с 20 по 27 мая 1936 года.
Остановились они с Муром у Вольтерсов -- Ольги Николаевны и Бориса Эмильевича, который был родным братом Ариадны Берг. Таким образом, Ольга Николаевна, приходилась свояченицей Ариадны Берг. И когда она приехала в марте 1936 года во Францию, Ариадна познакомила ее с Цветаевой. И та начала хлопотать об устроении творчесткого вечера Цветаевой в Брюсселе.
Общение в Брюсселе оказалось весьма насыщенным, поэтому в Брюгге ей выбраться так и не удалось.
Зато Марина Ивановна встретилась с княгиней Зинаидой Алексеевной Шаховской, сестрой Дмитрия Алексеевича Шаховского, который 10 лет назад сотрудничал с Мариной Цветаевой и напечал в своем литературном журнале "Благонамеренный" ее произведения "Цветник" и "Поэт о критике".
Зинаида Алексеевна в это время работала в журнале "Журналь де Поэт" и сотрудничала с бельгийским издательством. Поэтому эта встреча послужила к их тесному последующему сотрудничеству. Зинаида Алексеевна, по ее собственному признанию, всегда робела в присутствии Марины Ивановны, хотя впервые увидела ее еще в начале тридцатых годов и была на 14 лет моложе.
Много лет спустя Зинаида Алексеевна вспоминала об этой встрече так:
"<Цветаева была> в скромном, затрапезном платье с жидковатой челкой на лбу, волосы неопределенного цвета, блондинистые, пепельные с проседью, бледное лицо, слегка желтоватое.
Серебряные браслеты и перстни на рабочих руках.
Глаза зеленые, но не таинственно-зеленые, не поражающие красотою, смотрят вперед, как глаза ночной птицы, ослепленной светом…
Я не встречала никого из выступающих перед публикой более свободного от желания понравиться…
В частной жизни тоже у Марины Цветаевой было полное отсутствие женского шарма… Того, что можно назвать "бабьим", в ней не было ни крошки. Ни хитрости, ни лукавства…"
Марина Ивановна привезла в Брюссель рукопись своих "Девяти писем…" и дала их прочесть некоему господину Люсьену де Нек, знакомому Вольтерсов, а впоследствии — близкому другу Ариадны Берг. Позже она хотела, чтобы Шаховская тоже познакомилась с ними. Мечтала присоединить к ним "Письмо к Амазонке" и напечатать отдельной книжкой в "Журналь де Поэт". Однако и планам этим так и не удалось сбыться. Шаховская никогда эту рукопись так и не получила. и поэма "Молодец". МЦ твердо вознамерилась переводить на французский Пушкина, о чем, по-видимому, договорилась с Шаховской.
За это время она дважды выступала в «бельгийском доме» Вольтерсов:
Первый вечер Марина Ивановна читала по-французски очерк «Отец и его музей» ( ее дочь Ариадна Эфрон сделает перевлд с французского на русский только в 1960-е года, уже в СССР)
Н втром вечере - «Нездешний вечер» и «Слово о Бальмонте».
Вернувшись в Париж
Вернувшись в Париж, марина Ивановна уже на следующий день в письме к Ариадне Берг делится своими радостями:
28-ГО МАЯ 1936 Г., ЧЕТВЕРГ
Дорогая Ариадна, — с радостью.
Множество впечатлений и рассказов, очень по Вас соскучилась и давно бы Вам написала, но в Брюсселе всё время была спешка, п. ч. одна неделя — на всё.
Источник: http://tsvetaeva.lit-info.ru/tsvetaeva/pisma/letter-1046.htm
Источник: http://tsvetaeva.lit-info.ru/tsvetaeva/pisma/letter-1045.htm
Цветаева М. И. - Тесковой А. А., 7 июня 1936 г.
Ванв, 7-го июня 1936 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Из Бельгии я Вам писала коротко [В мае 1936 г. Цветаева ездила в Брюссель с чтением своих произведений.] — там у меня не было письменного стола: только круглый, качкий, — о нелепость! соломенный — заранее обескураживающий, кроме того я все время была на людях и в делах. И чужой дом — особенно такая крепость быта, как на той открытке, всегда для меня — труден.
Я Вам тогда писала до моих чтений, — они прошли очень хорошо — и французское и русское. Читала — для бельгийцев — Mon Peere et son Musee [Мой отец и его музей (фр.).]: как босоногий сын владимирского священника (не города Владимира, а деревни Талицы) голыми руками поставил посреди Москвы мраморный музей — стоять имеющий пока Москва стоит.
Для русских читала: Слово о Бальмонте и, второе, Нездешний вечер — памяти поэта М. Кузмина: свою единственную с ним встречу в январе 1916 г.
На заработок с обоих вечеров имела счастье одеть Мура, и еще немножко осталось на лето.
Вечера были в том самом доме, к<отор>ый Вы видели на открытке, — частные, организованные моей недавней бельгийской приятельницей [О. Н. Вольтерс.] (русской, вышедшей замуж в бельгийский дом, тот самый).
Но — я мечтала о дружбе с ней, за этим и с этим ехала — а дружбы не вышло: она поглощена домом и своей женской тоской по любви и от надвигающихся неженских лет (ей сейчас 32 года, но она живет вперед) — и для меня в ее душе не оказалось места. Поэтому, несмотря на всю успешность поездки, вернулась с чувством неудачи: с пустыми руками души. Мне все еще нужно, чтобы меня любили: давали мне любить себя: во мне нуждались — как в хлебе. (И скромно — и безумно по требовательности.)
Ездила с Муром, и только там обнаружила, насколько он невоспитан (11 лет!). Встречает утром в коридоре старушку-бабушку — не здоровается, за обед благодарит — точно лает, стакан (бокал, каких у нас в доме нет) берет за голову, и т. д. Дикарь. Я к этому, внутри себя, отношусь с улыбкой: знаю, что всё придет (от ума!) другие же (молча) меня жалеют и… удивляются: на фоне моей безукоризненной, непогрешимой воспитанности, вдруг — медведь и даже ведмедь! Не понимая, что воспитанность во мне не от моего сословия, а — от поэта во мне: сердца во мне. Ибо я получила столько воспитаний, что должна была выйти… ну, просто — морским чудищем! А главное — росла без матери, т. е. расшибалась обо все углы. (Угловатость (всех росших без матери) во мне осталась. Но — скорей внутренняя. — И сиротство.)
К сожалению, нигде кроме Брюсселя не была: мои хозяева и их дети все время болели, да и времени было мало: на седьмой день выехала. Да и не умею “бывать”, я хочу жить и быть, пребывать. В Брюсселе я высмотрела себе окошко (в зарослях сирени и бузины, над оврагом, на старую церковь) — где была бы счастлива. Одна, без людей, без друзей, одна с новой бузиной. Стоило оно, т. е. полагающаяся к нему комната, 100 бельг<ийских> франков, т. е. 50 французских… С услугами и утренним завтраком. Таковы там цены.
Но не могу уехать от С<ергея> Я<ковлевича>, к<отор>ый связан с Парижем. В этом всё. Нынче, 5/18 мая, исполнилось 25 лет с нашей первой встречи — в Коктебеле, у Макса [Т. е. у М. А. Волошина.], я только что приехала, он сидел на скамеечке перед морем: всем Черным морем! — и ему было 17 лет. Оборот назад — вот закон моей жизни. Как я, при этом, могу быть коммунистом? И — достаточно их без меня. (Скоро весь мир будет! Мы — последние могикане.)… <…>
Источник: http://tsvetaeva.lit-info.ru/tsvetaeva/pisma/letter-283.htm