Вторая часть. Первая часть тут.
Она вернулась за полночь. Я сидел на кухне с чашкой остывшего кофе, наблюдая, как тень от холодильника ползёт по её лицу, словно пытаясь скрыть правду.
— Ты проверил мою почту, — не спросила, а констатировала Лиза, снимая туфли. В её движениях была усталая театральность, будто она репетировала этот разговор неделями.
— «Не спала с ним», — процитировал я её же слова. — Но целовала?
Она замерла, держа каблук в воздухе, как оружие.
— Разве это важно?
Стеклянная кружка разбилась об пол. Я не помнил, что швырнул её. Осколки легли между нами, сверкая под светом лампы, как слезы.
— Для тебя — нет. Для меня — да.
Она опустилась на стул, обхватив голову руками. Рассказала, как Максим целовал её в машине, пока Алиса спала на заднем сиденье. Как его губы пахли ментолом и предательством.
— Один раз, — голос её дрожал. — Я сразу остановила.
— Почему? — я впился ногтями в стол. — Потому что я? Или потому что дочь была рядом?
Она не ответила.
Утром я повёз Алису в сад. Она болтала о новом друге — мальчике с рыжими волосами, который делился печеньем.
— Он как дядя Максим? — спросил я, и тут же возненавидел себя.
— Нет! — Алиса засмеялась. — Дядя Максим дарит цветы. Говорит, мама похожа на... на лилию!
Я свернул на обочину, едва не задев грузовик. Сердце стучало в висках, как кулак в запертую дверь.
— Когда он дарил цветы?
— В парке! Мы гуляли, а ты был в командировке. Мама плакала, но потом улыбалась...
Командировка. Та самая, когда я ночевал в гостинице с температурой 39, чтобы не заразить их. Лиза сказала, что смотрела с Алисой мультики.
Дома я вывалил содержимое её корзины для белья на пол. Искал запах ментола, следы чужой кожи. В кармане джинсов нашёл чек из цветочного магазина: букет лилий, оплаченный картой Максима. Дата — день моего возвращения.
Когда Лиза пришла с работы, я молча положил чек перед ней. Она побледнела, будто бумага высасывала из неё жизнь.
— Он прислал их в офис. Я хотела выбросить, но...
— Но сохранила квитанцию? На память? — я засмеялся, и звук вышел противным, животным.
Она вдруг вскочила, глаза горели.
— Ты думаешь, это было легко? Ты пропадал на работе, даже когда сидел дома! Ты разговаривал со мной только о счетах и больнице её матери! А он... он видел. Видел, что я устала, что мне страшно...
— И что? Подарил мороженое и сел в душу? — я схватил вазу с подоконника, ту самую, где увядали лилии. — Хочешь, я тоже научусь? Куплю тебе целый холодильник эскимо, буду целовать в пробках, как этот ублюдок?!
Ваза разбилась о стену. Лиза вскрикнула, прикрывая лицо. На полу среди осколков и воды лежала целая лилия — пластиковая, из детской заколки Алисы.
Мы замерли, глядя на неё. Потом Лиза рухнула на колени, собирая осколки голыми руками.
— Перестань, порежешься, — я потянулся остановить её, но она дёрнулась, и кровь выступила на пальце.
— Видишь? — она подняла окровавленную руку. — Так и мы. Режемся, но не можем остановиться.
Ночью я услышал, как она звонит Максиму. Стоял за дверью, чувствуя, как гнев кристаллизуется в что-то острое и ясное.
— Всё кончено, — шептала Лиза. — Я... я люблю его. Да, мужа. Нет, не звони больше...
Я вошёл. Она вздрогнула, роняя телефон. На экране горел номер Максима.
— Лжёшь ему или мне? — спросил я.
Она заплакала. Впервые за годы — не сдержанно, а надрывно, как Алиса в три года, когда обожглась о чайник. Я обнял её, и она вцепилась в мою футболку, словно тонущая.
— Прости. Прости, я не хотела...
Но я уже не знал, кому верить. Даже ей.
Наутро Алиса нарисовала новый рисунок: мама и папа держат руки, но между ними — чёрная зигзагообразная линия.
— Это молния? — спросил я.
— Нет, — она нахмурилась. — Это трещина. Как у моей чашки, которую папа склеил.
Лиза, услышав это, выбежала в ванную. Я нашёл её сидящей в пустой ванне, в пальто и шарфе.
— Я уйду, — сказала она, не глядя. — На время. Чтобы...
— Чтобы понять, чего ты хочешь? — перебил я. — Или чтобы решить, кто лучше целуется?
Она вздрогнула, будто я ударил её. Встала, и вдруг я увидел — нет, почувствовал — как что-то рвётся внутри неё. Что-то важное.
— Ты прав, — она прошептала. — Я заслужила это. Но... — она коснулась моего лица, и я ненавидел себя за то, что потянулся к этому прикосновению. — Но когда ты сказал Максиму про фотографию Алисы... Ты защитил нас. Даже зная, что я, возможно, предала.
Она ушла, оставив следы мокрых ботинок в коридоре. Я сидел, слушая, как Алиса напевает в комнате песенку про радугу. В голове крутился обрывок фразы из прошлого: «Мы назовём её Алисой, потому что это значит "правда"», — говорила Лиза в роддоме, улыбаясь сквозь слёзы усталости.
Правда. Которая теперь резала нас осколками.
Через два дня пришло письмо. Конверт пах духами Лизы. Внутри — ключ от нашей старой дачи и листок: «Я там. Не приезжай, если ненавидишь».
Я приехал. Она сидела на крыльце в моём свитере, том самом, что считал потерянным. В руках — две пачки эскимо.
— Замёрзли, — она протянула одну мне. — Пришлось купить.
Мороженое было пресным, как слезы. Мы ели молча, слушая, как капли тают и падают на дерево.
— Я не спала с ним, — вдруг сказала Лиза. — Но хотела. Один раз, когда ты забыл наш юбилей... он обнял меня в лифте. И я почти...
Она сломала палочку от эскимо.
— Почему не сделала это?
— Потому что вспомнила, как ты, ненавидящий готовку, три дня красил торт Алисы в розовый. — Она закрыла глаза. — Потому что предать легко. А потом жить с этим...
Я взял её руку. Она дрожала.
— А что теперь?
— Не знаю, — призналась она. — Но я хочу попробовать... склеить чашку.
Мы вернулись домой, где Алиса, не подозревая ни о чём, раскрашивала мир в оранжевый. Где трещины ещё не стали пропастями. Где «правда» пахла не ментолом, а акварелью и детским шампунем.
Но когда Лиза потянулась меня поцеловать, я отстранился.
— Не сейчас.
Она кивнула, принимая приговор. Мы спали спиной к спине, а между нами лежала Алиса, ворочавшаяся во сне. На рассвете я услышал, как Лиза шепчет:
— Я всё ещё люблю тебя.
Я притворился спящим. Потому что ответа у меня не было. Только страх — что если это последняя правда, или первая ложь.