Я заметил, что Лиза перестала смотреть мне в глаза. Раньше её смех звенел, как колокольчик, даже когда мы спорили о том, кто забыл выключить чайник. Теперь она утыкалась в телефон, прятала экран ладонью, а по ночам ворочалась спиной ко мне, будто боялась, что я прочту правду в её снах.
Всё началось с мелочи. С дочкиной фразы за ужином, которую я сначала даже не понял.
— Пап, а у дяди Максима машина пахнет клубникой! — пятилетняя Алиса размазала котлету по тарелке, оставив следы в виде улыбки. — Как твоя жвачка!
Ложка звякнула о фарфор. Лиза замерла, будто в неё вдохнули жидкий азот.
— Какого дяди Максима? — спросил я, хотя уже чувствовал, как в висках пульсирует что-то тяжелое и горячее.
— С работы мамы! — Алиса засмеялась, не замечая, как мать сжимает салфетку до хруста. — Он купил нам эскимо у парка. Мама сначала говорила «не надо», но он наста… наста…
— Настоял, — прошептала Лиза, и её голос дрогнул, как ледок под ногой.
Тишина. Я видел, как по её шее ползет капля пота, как дрожат ресницы. Мы не смотрели друг на друга, будто между нами выросла стена из стекла, и я боялся дышать, чтобы не разбить её.
— Он просто коллега, — наконец сказала она, слишком быстро. — Помог донести папки до авто, а Алиса захотела мороженое…
Я кивнул. Потому что надо было кивать. Потому что иначе я бы закричал.
Позже, когда Алиса уснула, обняв плюшевого динозавра, Лиза попыталась обнять меня. Её пальцы скользнули по моей спине, холодные и чужие.
— Ты ревнуешь? — спросила она, и в её голосе зазвучало что-то новое — смесь страха и вызова.
Я не ответил. Вместо этого открыл её ноутбук, пока она мылась в душе. Пароль не изменился — её девичья фамилия, как всегда. На рабочем столе — папка «Отчеты Q3». Внутри — фото.
Они стояли у киоска с мороженым. Максим, высокий, с улыбкой голливудского злодея, держал Алису на руках. Моя дочь обнимала его за шею, а Лиза... Лиза смотрела на него так, как не смотрела на меня уже года два. Смеялась, запрокинув голову, будто он только что рассказал ей секрет мироздания.
Внизу, под фото, переписка:
«Ты сегодня прекрасна. Как всегда».
«Прекрати, Макс».
«Не могу. Давай повторим в субботу? Без мороженого. Только мы».
Я закрыл ноутбук. В ушах гудело, будто я провалился под лёд. Лиза вышла из ванной в моем старом халате, который я не видел на ней с рождения Алисы.
— Ты что-то хотел сказать? — спросила она, и я понял: она знает, что я знаю.
— Сколько раз? — голос мой звучал как скрип ржавой двери.
Она села на кровать, обхватив колени. Рассказала, как всё начиналось с кофе в перерывах, с шуток про «несчастного мужа-трудоголика». Как он предложил подвезти в дождь, а потом — заехать за Алисой в сад. Как мороженое стало ритуалом.
— Я не спала с ним, — сказала она, глядя в стену. — Если это важно.
Но я видел её глаза. Они кричали, что это не правда. Или правда? Чёрт, я уже не понимал.
На следующий день я пришел к ней в офис. Максим сидел в стеклянном кабинете, печатая что-то с деловым видом. Когда я вошел, он поднял глаза и улыбнулся — спокойно, как человек, который уверен, что его BMW и дизайнерские часы делают его неуязвимым.
— Вы... к Лизавете? Она на совещании.
— Нет, — я шагнул ближе, чувствуя, как дрожь в руках превращается в нечто твердое. — Я к вам.
Его взгляд метнулся к двери.
— Слушайте, если это про ту глупость...
Я положил на стол фотографию Алисы, сделанную в день её рождения. Моя дочь дула на свечи, облепленные розовой глазурью.
— Видите эту крошку на щеке? — прошептал я. — Это от торта, который *я* испек. В четыре утра, потому что она захотела «розово-звёздный». Я неделю учился делать мастику.
Он молчал.
— Если вы ещё раз подойдёте к моей семье, — я наклонился так близко, что увидел, как его зрачки сузились от страха, — эта фотография окажется у вашей жены. И у вашего начальника. И в каждом чате вашего престижного района.
Когда я вышел, сердце колотилось как сумасшедшее. В кармане ждала смс от Лизы: «Прости. Давай поговорим».
Я сел в машину, включил радио. Там пели про любовь. Выключил.
Дома Алиса рисовала акварелью: трое человечков под радугой. Розовый — она, жёлтый — Лиза, синий — я.
— А где дядя Максим? — спросил я, пытаясь звучать невинно.
— Он фиолетовый! — дочь ткнула в солнце на рисунке. — Но фиолетовый — это грустно. Солнце должно быть оранжевым, да, пап?
Я обнял её, вдыхая запах детского шампуня и акварели.
— Да, солнышко. Только оранжевое.
За окном завывал ветер. Где-то там была Лиза, наша сломанная радуга, и выбор, который я ещё не сделал. Но сейчас я просто держал свою девочку, пока она не запятнала синюю краску слезами.
Изменяла ли Лиза на самом деле? Продолжение рассказа ТУТ.