я открыл в подсовываемом мне искусственным интеллектом от Яндекс-дзена материал, называемый: «Как понять гения». Как не открыть, если такова была моя внутренняя клятва себе-школьнику, что вырасту, стану на ноги и разберусь, почему Леонардо да Винчи – гений.
В открытом мною материале я обнаружил именование искусствоведа – Елену Охотникову. Тут же материал этот бросил, и нашёл сайт https://vatnikstan.ru/interview/ohotnikova/ , а в нём – картинку (одну из), относимую автором к стилю модерн:
А у меня лично есть авторитет по стилю модерн (Н.Н. Александров). Авторитет он мне потому, что исходит из духовных оснований для объяснения появления стиля модерн. Одно из таких духовных обоснований – это содрогание ужаса от всепроникающей стандартизации и машинизации, которые несёт с собой эра индустриализации, покатившаяся по Западной Европе и США (а реакция искусства – стилем модерн – на этот ужас захватила и те страны, которые до этой эры ещё не дожили, Россия и Италия, например).
У Охотниковой есть только слабое эхо этой (Александрова) чёткости, причём обращённое не на негативно переживаемый текущий момент, а на негативное переживание будущего:
«В нашей человеческой природе есть эта особенная чувствительность к календарным датам — вот даже теперь мы с вами говорим, а по календарю приближается новый год, и вольно или невольно, но мы все имеем какие-то ожидания. А уж когда идёт речь о смене целого века — градус напряжения повышается.
Люди чуть больше века назад ощущали себя примерно так же. Не стоит забывать, что XIX век поменял очень многое в «базовых настройках» человеческой жизни: изменился быт и условия, скорость общения и передвижения, представление людей о самих себе. Все эти обновления происходили буквально в рамках одного-двух поколений. Этот пульсирующий ритм нам, сегодняшним, очень знаком.
Какие чувства вызывало это постоянное обновление? С одной стороны, это восторг — ожидание, что в XX веке начнётся что-то потрясающее, что-то такое, чего ещё не было. С другой стороны, естественная реакция перед тем, чего ещё не было, — это тревога. И её тоже было достаточно.
Эта двойственность — восторженность и тревожность — определяли во многом процессы в художественной среде».
Так эти каменные цветы, листья и волны локонов с Александровским протестом против господства прямой линии и стандартизации (видные тут же – в одинаковости и прямоугольности кирпичей стены) – вяжутся. А вот с неведомым будущим – нет.
Сказывается у Охотниковой патентованный оптимизм искусствоведов-формалистов: новое – хорошо.
Меня же смущает гладкость женского лица.
Если б это была б живопись – в лицах была бы какая-то мёртвость (отсутствие светотени). Охотникова дала их образец, в своём патентованном оптимизме, умалчивая о мёртвости.
По Александрову, промодулированному мною, мёртвость одухотворённого и некая живость неодушевлённого (цветов, орнамента, складок платьев), сталкиваясь рождают третье переживание – принципиально недостижимое иномирие, куда и стоит убежать из Этого непереносимо скучного-прескучного мира вообще и нынешнего индустриального тоже. Только и радости у художника и понявшего его восприемника, что иномирие оказывается выраженным и тем самым – как бы достигнуто недостижимое.
Что Александров прав, скажет даже Охотникова – своим «восторженность и тревожность».
Но то – в живописи. А как быть с женским лицом в скульптуре из первой картинки? Оно-то меня почему-то пугает, но почему, я не могу понять.
Патентованный оптимизм Охотниковой мне не помогает:
«…стояла задача найти универсальный визуальный язык».
«для многих стран эпоха модерна — это поиск собственной идентичности».
Иванов-то – русский, а лицо – какой-то француженки.
Непосредственно к разбираемой картинке относятся такие её слова:
«С фасадов на нас смотрят многочисленные женские головки очень характерного для этой эпохи типажа. Что особенно интересно, они в большинстве случаев разные: очень оживлённые, улыбаются, гримасничают. В некоторых случаях при разных погодных условиях меняется мимика этих лиц».
Что за типаж эпохи? – Это явно пустые слова. У Мухи все – круглолицые, у Иванова – лицо, заострённое вниз.
А что у Александрова?
«…бегство от настоящего (…отказ от обсуждения будущего)» (https://alexnn.trinitas.pro/files/2011/12/Stil-modern-ar-nuvo-4.pdf).
Вот это – точно. Взгляд – вниз. С таким взором о будущем не думают.
Так и хочется думать, что это – умирающее существо. Тогда вся якобы жизнь всего буйного обрамляющего – будет уже упомянутое противочувствие:
«…неживое в модерне живёт активно, а живое – мертвеет и застывает» (Там же).
А вот совсем поразительное, пронизанное идейностью, наблюдение Александрова над стилем модерн:
««Растягивание» - формообразующий принцип – строится на природной геометрии, она соответствует по видимости органическому росту. Вот это, во многом неуловимая, «организменность», всевозможная имитация поведения и форм живого [как одного из противочувствий относительно мёртвого], и есть основной стилевой признак «ар нуво»
Принцип растягивания отражён и в наиболее просто виде – в применении редкой пропорции 1:3» (Там же).
Смотрите:
Охотникова заметила, что стиль модерн всем нравится.
А я знаю, почему. Это было началом выражения такого мрачного подсознательного идеала, как философское ницшеанство, которое в самовыражении кончило абстракционизмом. А подсознательный идеал сознанию автора и потому прорывает цензуру сознания большими странностями. Вот это все и чувствуют. И оно потому и нравится, что чувствуется искренность художника. Они-то бедные, всё новые поколения ультраразочарованных принуждены были в качестве странностей доходить до всё большего натурокорёжения. И иные срывались на это бездушно. Моды ради (которую раздували искусствоведы-формалисты). И люди это тоже чувствуют. Потому им и нравится стиль модерн, ещё полностью честный.
20 мая 2025 г.