Если к колонкам подключены не те провода — жди беды. Я убедился в этом, когда решил сэкономить и впихнул в аудиосистему тонкие советские жилки, найденные в дедовом хламе. Вместо зажигательных треков Ольги Бузовой из динамиков выполз хриплый голос Высоцкого: «На братских могилах не ставят крестов…». Я вырубил плеер, но Владимир Семёныч не умолк и, видимо, решил, что концерт только начинается. Затем к нему присоединился Розенбаум с песней про «Чёрный тюльпан». Дуэт звучал так, будто оба пели из вентиляционной шахты, запивая коньяком пыль взбесившихся электронов.
Решил, что проблема в розетке. Купил медные провода толщиной со слоновью аорту, как советовали аудиофилы в интернете. Но в стене брежневской квартиры затаились алюминиевые жилы. Как только я воткнул вилку — колонки взвыли мелодией Петра Лещенко. «У самовара я и моя Маша…» — шипело из сабвуфера, словно голограмма из 30-х устроила рейв в гостиной. Соседи снизу начали стучать шваброй в потолок, но вместо мата доносилось: «Эх, яблочко, куда ты катишься!..».
К полуночи квартира превратилась в филиал ретро-радио. Высоцкий с Розенбаумом спорили, кто запьёт «Кони привередливые» шампанским, а Лещенко вызвал дух Раскина на бис. Я попытался перерезать провода, но пассатижи запели «Тёмную ночь» басом Кобзона. В итоге вызвал электрика — пенсионера-алкаша, который, увидев алюминий, прослезился: «Сынок, тут даже Брежнев из розетки оживёт, если не поставить водку специалисту!».
Теперь живу с клубом любителей совдеповских вечеринок. По пятницам Высоцкий читает стихи, Лещенко напевает танго, а Розенбаум периодически материт мою гитару за «непатриотичный строй». Бузова, кажется, сбежала к соседу — у того Wi-Fi сильнее. Аудиофилы шепчут: если вмуровать в стену винил «Песняров», провода замолчат. Но я уже привык. Порой кажется, алюминий в стенах — не проводка, а вены дома. Перережешь их — истечёт тихим вальсом Шульженко… а потом умрёт, как всё здесь.
Но я не сдался. На форумах писали: «Серебро чище меди — звук прозрачнее, будто ангелы в динамиках расчёсывают крылья». Заказал кабели из стерлинга, сплетённые тибетскими монахами при полной луне. Думал, выкурю совковых призраков. Ошибся.
Как только подключил сияющие провода — в комнате запахло ладаном и эльбрусским снегом. Из сабвуфера полился Шаляпин, исполняющий «Эй, ухнем!» в ритме драм-н-бэйса. К нему присоединился Паганини-оборотень, чьи трели высасывали свет из лампочек, оставляя синие сполохи. Колонки вибрировали так, что хрусталик в глазу начал отслаиваться, показывая кадры из немого кино с Чаплином.
Выдернул провода — не помогло. Серебро проводило не звук, а саму историю. Теперь по ночам Шаляпин и Паганини устраивают баттлы с Высоцким: Фёдор Иваныч роняет микрофон, крича: «Дайте казакам шашки!», а Владимир Семёныч парирует: «Чуть помедленнее, кони!». Розенбаум подпевает на идише, а Лещенко в ярости бьёт чечётку по усилителю.
Электрик, узнав про серебро, охрип от смеха: «Это ж не кабель, сынок, а портал! Тут даже Чайковский вломится со своим лебединым оздоровительным!».
Соседи снизу переехали, оставив записку: «Заберите Шаляпина — он съел нашу кошку». А я купил беспроводные наушники. Но батарейка садится в полночь, и тогда серебряные провода тихо насвистывают «Смуглянку». Видимо, это навсегда.
Аудиофильская магия — платишь за ангельский звук, а получаешь хор усопших гениев, требующих коньяк в фарфоре и аплодисментов. К исчезнувшим соседям вселился бас-гитарист «Коррозии металла», и мы скинулись на экзорциста. Нашли по объявлению: «Изгоняю бесов белой шумовой петлёй и ламповым „Ленинградом“ 1962 года». Пришёл мужик в кожанке, достал усилитель, гудевший как блокадная сирена: «Будет громко. И… архивно».
Лампа зажглась алым светом, и из динамиков ударила «Священная война». Призраки зашипели. Высоцкий замолчал, затягиваясь эфиром, а Розенбаум спрятался за шторой: «Это не по понятиям!». Экзорцист орал: «Гони их накалом катода! Видишь, как вакуум выжигает нечисть через анод?!». Но когда дело дошло до Лещенко, усилитель захрипел. Тот материализовался над телевизором и затянул «Синий платочек» в стиле дарк-эмбиент. Лампа треснула, выпустив дымок с запахом маминых духов «Дзинтарс» из 1983-го. Экзорцист побледнел: «Спасёт только „Цой жив“ на виниле через турбину ТЭЗа!».
Пока искали турбину, Шаляпин и Высоцкий сколотили хор. Лещенко дирижировал, Розенбаум аккомпанировал на расстроенной балалайке, а из проводов выползла Шульженко: «Хоть бы мне вашу „Тумбалалайку“…». Экзорцист сунул мне паяльник: «Держи — анодный оберег!» — и сбежал.
Теперь по четвергам включаю усилитель сам. Лампа мигает, как стоп-сигнал на «Волге» с оленем, и мы с призраками слушаем «Интернационал». Они требуют селёдки, я — тишины. Компромисс: поют тише, а я ставлю им «Кино». Говорят, Цой бесит — слишком современно. Но это прогресс.
Ламповый усилитель — не техника, а экзорцизм. Выгоняешь одних призраков, но включаешь других, древних, требующих винила и тостов за Победу. Любая попытка убить прошлое током заставит его спеть громче с одобрения Минкульта СССР.
Гитарист «Коррозии» тихо сходил с ума. Он орал в форточку: «Слышу пруф-риффы Сталина!» — и паял кабели из проволоки от бюстгальтеров 80-х. Его альбом «Thrash Перестройка» стал кавером «Катюши» в стиле дэт-метал, где партию рояля исполнял лифт. Соседи вывесили красные флаги, решив, что это новые советские гимны.
Теперь он живёт на чердаке, обложившись кассетами «Мелодии». Говорит, что Высоцкий просит передать Лещенко: «Ты фальшивишь, как Политбюро!». А ещё клянётся, что серебряные провода — антенны для посланий Моссад, зашифрованных в хитах Пугачёвой.
Тихие помешательства меломана — это когда ты борешься с голосами из динамиков, но они побеждают, превращая жизнь в концептуальный альбом. Аудиофильская паранойя — не диагноз, а дух эпохи на повторе.