Она гладила ему рубашки.
Каждое утро. Не из любви даже, а по привычке. Из той самой, советской, вбитой с молоком матери: если ты не гладишь мужу рубашки — ты не жена, а проходной двор.
Звали её Ира.
Тихая такая. Не глупая, нет — просто вымотанная. С мешками под глазами, с пятнами от утюга на скатерти, с вечной историей «зачем мне платье, я и так дома сижу».
Когда я с ней познакомился — она пахла сиренью.
А сейчас пахла котлетами и аптекой.
И вот она стоит утром на кухне, гладит мне белую рубашку, в которой я через два часа буду снимать лифчик с секретарши по имени Ксюша, а потом рассказывать ей анекдоты про пьяных бухгалтеров.
Она молодая. Тридцать ещё нет. Грудь — как у студенточки, ноги — будто из рекламы, только с мозгами беда. Да и ладно, с мозгами. Мы же не шахматы играем.
— Ты сегодня допоздна? — спрашивает Ира, не глядя.
Я жую бутерброд, в носках, с пузом и утренним перегаром.
— Ага. Сдача квартального, завал полный.
Врал, как дышал.
На работе — да, завал. Но не у меня. У неё, у Ксюши, юбка заваливалась так, что я про квартал забывал.
Мы сначала просто сидели в курилке. Потом она начала ронять ручки. Потом я как-то подвёз её до дома. Потом «только поцелуй». Потом — «ты же взрослый, ты же не расскажешь?»
Близости с женой как таковой не было, так изредка.
Была усталость.
От жены, от дома, от того, что я в сорок один вдруг понял — я не живу, я волочусь.
— Возьми дождевик, дождь будет, — сказала Ира.
— Да чёрт с ним, — пробурчал я и вышел.
А на телефоне уже мигал WhatsApp.
Ксю: «Зай, не забудь резинки».
Ксюша лежала на диване в съёмной квартире.
Ногти свежие, на губах блеск, в руках — пиво.
— Что в этот раз сказал жене? — спросила она, снимая с меня галстук.
Я молчал.
Смотрел на неё и думал: а как ты будешь выглядеть в сорок? Как Ира? Или быстрее скиснешь?
— У неё грудь мягче, чем у тебя, — вдруг сказал я, сам не зная, зачем.
Ксюша вздёрнула брови.
— Это что за комплимент такой?
Я рассмеялся. Горько.
— Да нет… Просто констатирую. Мягче. Но у тебя — свежее.
Ксюша смотрела, как будто увидела меня впервые.
— Ты странный.
— Я устал.
— Тогда иди к своей Ире и спи.
Я пошёл.
Взял такси. Приехал. Открыл дверь.
Ира спала.
На столе — суп, остывший.
На утюге — ещё одна рубашка.
Чистая. Гладкая. С любовью.
Мне стало мерзко. От себя. От всего.
Всё началось с зуда.
Ира пришла из ванной, тихо, без истерик. Просто села на край дивана, где я валялся с пультом, и сказала:
— Мне надо к врачу.
— А что случилось? — спросил я, не отрываясь от футбола.
— Похоже, грибок или что-то такое. Там.
Я молчал.
Ждал, когда она уйдёт. Не потому что жалко. Просто — страх. И не за неё, а за себя. Потому что Ксюша тоже недавно жаловалась. Что-то там зудит, что-то там «прошло само». Мы тогда посмеялись: «Да это после сауны, мелочь».
Но теперь эта мелочь легла мне на грудь холодной плитой.
— Сходи, — выдавил я. — Завтра.
Она сходила.
Через три дня мы сидели у врача. Она — бледная, с руками, сжатыми в замок. Я — с похмельем, кислой миной и желанием провалиться под землю.
Врач был молодой. Безжалостный, как налоговая.
— Ваша супруга заразилась вагинальным кандидозом. Не половая передача исключена, только… — он сделал паузу. — …от внешнего источника. Вы понимаете, о чём я?
Ира молчала. Потом посмотрела на меня. Впервые за долгое время — в упор.
— Понимаю, — сказала она.
— Я тоже, — добавил я.
На кухне пахло картошкой.
Я зашёл, сел. Без слов.
Она наливала чай. Ровно, аккуратно. Как будто не произошло ничего. Как будто просто осень и вечер.
— С кем? — спросила она наконец.
— На работе, — ответил я.
Не стал врать. Не было смысла. Когда женщине уже плеснули в лицо правдой, обёртки не нужны.
— Давно?
— Полгода.
— Ты её любишь?
— Нет.
— А меня?
Я опустил глаза.
— Я не знаю.
— Знаешь, — сказала она спокойно. — Просто тебе плевать.
Я молчал.
Она продолжила:
— Я каждый вечер гладила тебе рубашки.
Ты приходил, вонял перегаром, просил ужин, смотрел в телевизор.
Ты не спрашивал, как я.
Ты не видел, что я теряю волосы, что я не сплю по ночам.
Ты любил кого-то, потом ел мой борщ.
Ты делал это так буднично, как будто я — просто мебель.
Как гладильная доска, на которой ты выпрямляешь свою вонючую жизнь.
Я поднял голову. В ней не было истерики.
Была пустота. И это было страшнее.
— Ира…
— Иди к ней.
— Я не хочу.
Она усмехнулась.
— А я не хочу тебя.
И показала на дверь.
Я не пошёл к Ксюше.
Мне казалось — она даже рада будет, но когда я набрал, услышал:
— Ты чего, совсем? У меня парень, ты же знал. Это было просто… ну… ты взрослый, ты же понимаешь.
Я пошёл в бар.
Сел.
Взял сто грамм. Потом ещё. Потом спросил у бармена:
— Слушай, ты бы с женой простился, если б она с другим переспала?
Тот пожал плечами:
— А ты зачем это спрашиваешь?
— Просто интересно.
— Значит, не просто.
Я допил. Посмотрел в зеркало за стойкой.
В нём — седой мужик с красными глазами и грязной рубашкой.
Гладкой, между прочим.
Сейчас я живу в однушке.
Без Иры.
Без Ксюши.
Без глажки, без борща, без футбола.
Зато с диагнозом. И с осознанием.
Что когда тебя любит женщина, она глаживает не только рубашки.
Она глаживает твою скомканную душу.
Твои ошибки.
Твою вонь, грубость, тупость.
А ты — берёшь это за должное.
А потом сидишь один.
Пьяный.
Гладишь себе шрамы на совести.
И знаешь, что самое паршивое?
Ты даже себе уже не нужен.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории 👍