Марья стояла в проёме, и в её присутствии воздух стал другим — вязким, будто из пара и песка. Дом словно вымер: стрелка часов застыла, и пламя в печи больше не колыхалось.
— Ты обещал, — повторила она. — Тогда, когда мы были вдвоём в лесу. Ты сказал: «Я вернусь, если ты меня отпустишь». Я отпустила. Теперь твоя очередь.
— Мне было шесть, — прошептал я.
— Шесть... или шестьдесят — время здесь неважно, — ответила она.
Я повернулся к отцу. Его лицо побелело. Он понимал, что сейчас решается всё.
— Не делай этого, — тихо сказал он. — Я уже мёртв. Ты — ещё нет.
Марья сделала шаг вперёд. Стены дома начали дрожать. На окнах запотели стёкла, и из щелей потянуло сыростью. Из глубины деревни донёсся колокольный звон — глухой, как будто звонил не колокол, а земля.
— Ты останешься. Или я заберу кого-то другого, — сказала она.
— Кого?
В ответ она протянула мне фотографию. На ней — моя мать. Сегодняшняя. Седая, но живая. Подпись: «Её время подошло».
Я выдохнул. Понял, что игра была в одну сторону.
— Ты всегда хотела, чтобы кто-то остался. Потому что ты осталась одна, — тихо сказал я.
Марья сжала куколку крепче.
— Ты не знаешь, каково это — ждать столько лет. Видеть, как все умирают и забывают. Я хотела, чтобы хоть кто-то помнил...
— Я помню, — сказал я. — Но я не останусь.
Она шагнула ко мне — и всё исчезло.
Я проснулся в машине. Двигатель работал, фары были включены, а солнце уже поднималось над лесом. Рядом никого не было. Ни домов. Ни следов. Только поле, поросшее мхом, и табличка, поваленная ветром:
Песчаное. Упразднено 1965.
На сиденье лежала та самая фотография. Только теперь подпись была другой:
«Спасибо, что помнишь».
С того дня я больше не видел ни Марью, ни отца. Но однажды мама сказала странное:
— Я всегда помнила, что ты с ним был в деревне. Но не могла вспомнить, как ты вернулся...
Она посмотрела на меня, будто впервые по-настоящему.
— Или вернулся ли ты тогда.