Пахло гарью. То ли с улицы тянуло, то ли это внутри что-то горело. Он не сразу понял, что это был не дым, а похмелье. Живое, противное, с блевотной волной в животе и сухостью во рту, будто наждачкой по языку. Он сидел в автобусе до депо, потом шёл пешком — две остановки— потому что не мог больше слышать, как тётка на заднем сиденье хрюкает над сериалом в телефоне.
Ключ повернулся в замке с привычным сопротивлением. Ещё чуть-чуть — и дверь слетит с петель. Как и он. Куртка упала на пол, ботинки остались у порога. Он прошёл мимо зеркала, не глядя. Не хотел видеть себя таким — с помятым лицом, с пустыми глазами, с руками, в которых давно уже ничего не держалось, кроме железа и обид.
Кухня встретила тишиной. Он бросил взгляд на стол — пусто. Ни записки, ни кофе, ни даже укоризненного взгляда. Только серый свет из окна и странное ощущение, будто кто-то уже здесь был. Недавно. Совсем недавно.
Он зашёл в комнату, сел на край дивана, провёл рукой по лицу.
И тут увидел.
Под батареей.
Кусочек ткани.
Он наклонился, потянул. Гладкие. Синие. Мужские. Новые.
Чужие.
Он долго держал их в руке, как улику. Как нож, торчащий в спине. Даже не нож — зубочистку, вставленную в самое сердце. Так, чтобы медленно.
— Ага... — выдохнул он. — Ну, здравствуй, родная жизнь.
Он встал. Пошёл на кухню. Поставил чайник. Хотел воды. Или кипятком в рожу. Не знал пока.
Дверь в ванную скрипнула. Из неё вышла она — в халате, с мокрыми волосами и свежими ногтями. Ни капли вины. Ни капли тревоги. Как будто обычное утро.
Он повернулся, медленно, как в кино, и кинул трусы ей под ноги.
— Это, блин, что? — спросил он. Голос был не громкий, но в нём было всё: и похмелье, и усталость, и ярость.
Она на секунду замерла. Потом выдохнула.
— Не кипятись.
— Да ты мне объясни, что это. Я кипяток позже включу. Сейчас просто скажи, чьи?
— Не твои — и не твоя печаль, — отрезала она.
Он смотрел на неё, как на чужого человека. Как на кошку, которая нагадила на подушку и смотрит в глаза, будто так и надо.
— Ты чего, охренела? — голос хриплый, почти ласковый, как перед грозой. — Это мой дом. Моя кухня. Моя ты, мать твою, жена. Или была?
— Слушай, не начинай. Всё равно уже поздно. Я хотела сказать… просто не знала, как.
Он подошёл ближе.
— Кто он?
Она пожала плечами.
— Просто парень. В зале познакомились. Тренер.
— Тренер? — он скривился. — Что, кроссфит тебе качал, да?
Она отвернулась.
— Он… лучше в постели, — тихо сказала она.
Тишина. В чайнике что-то щёлкнуло.
Он сел. Медленно. Как падает шкаф — тяжело и бесповоротно.
— Я, — сказал он после паузы, — не спрашивал, чем именно.
Она молчала. Только дыхание тяжёлое, как перед бегом.
Он потёр лицо. Потом встал, налил себе воды из чайника — ещё не закипел, так и лилось, тёплое, как кровь, что вот-вот пойдёт.
— Ладно, — сказал он. — Пусть будет так. Но скажи мне честно. Ты хотела, чтоб я узнал?
— Нет, — сказала она. — Но и прятать больше не хотелось.
Он кивнул. Поставил кружку. Вышел из кухни.
Снова в прихожую.
Он знал — этот разговор только начался.
Он стоял у зеркала в прихожей. Смотрел на себя. Щетина трёхдневная, глаза ввалились, куртка валяется, как труп. И всё равно — в нём было что-то, чего не было в том другом. В ухоженном, подтянутом, с белоснежной улыбкой. Что-то настоящее. Настолько настоящее, что резало.
За спиной — тишина. Она ушла в спальню, закрылась, как будто в домике. Как будто это игра. Прятки. Только он давно уже не играет.
Дзынь.
Звонок в дверь был короткий, но точный. Как по команде. Как сигнал к началу боя.
Он не торопился. Медленно подошёл, медленно открыл.
И он там стоял. Этот самый. В чёрной обтягивающей куртке, с телефоном в руке и глупой ухмылкой на лице. Волос уложен. Брови подчёркнуты. Даже духи — дорогие.
— Привет, — сказал он, и улыбнулся. — Я… к ней.
Он не ответил. Просто смотрел. Секунда. Две. Молчание становилось вязким, как гудрон.
— А ты, значит, муж, да? — неуверенно добавил тот. — Ну, блин…
И тут всё сдвинулось.
— Заходи, — сказал он, отступая. — Не стой, раз пришёл. Гостеприимство у нас тут… семейное.
Тренер прошёл. Словно в раздевалку. Глянул по сторонам. Сел за стол, даже не спросив.
— Надо поговорить, — начал он. — По-мужски.
Он прислонился к дверному косяку. Скрестил руки.
— Говори. Только быстро. Пока я добрый.
Тот усмехнулся.
— Слушай, я не хотел, чтоб так вышло. Мы просто… нашли друг друга.
— Нашли? — перебил он. — Ты что, блин, геолог?
— Я не виноват, что у вас с ней всё… ну, пошло не так.
— Да ты вообще пока дышишь, виноват.
Тренер поёрзал. Почесал шею. Внутри что-то почувствовал. Может, инстинкт. Может, страх.
— Ты же мужик. Ну, бывает. Разошлись пути. Зачем себе нервы трепать? Ты нормальный вроде, — говорил он всё быстрее, — может, даже лучше для вас, что вы разошлись…
Он шагнул к нему. Быстро. Стул заскрипел.
— Я с похмелья, с завода. С мозолями на сердце. А ты мне тут лекции читаешь?
Тот встал. Руки поднял.
— Эй, спокойно. Я не пришёл драться.
— А зря. Ты уже здесь.
Он ударил. Не сильно. Сначала. В челюсть. Тот упал, как подкошенный. Брови его теперь точно не симметричные.
— Ты думал, я тебя чаем напою? Или тапки дам?
Тренер поднялся, зашипел. Попробовал встать в стойку. Ударил в ответ. Но слабый он был. Для тренера — никакой. Лицо у него, может, и с рекламы, а кулак — с мыльной оперы.
Он вмазал снова. В живот. Тот сложился, как раскладушка.
— Ушёл. Пока жив, — бросил он. — Без "прости", без "я не хотел". Просто убрался.
— Хорошо… — прохрипел тот. — Ладно… ухожу.
Он сам открыл дверь. Пнул ботинком под зад. Не сильно. Для ускорения.
И только когда дверь захлопнулась, понял: руки дрожат. Не от страха. От злости. От обиды. От того, что эта квартира уже чужая. И она — тоже.
Он налил себе стакан воды из-под крана. Холодной. Пил, не отрываясь, как будто мог утопить в ней то, что внутри. Не получилось. Осталось. Там, где всё уже гниёт.
На кухне было душно. Запах вчерашней еды, мыла с лимоном и её духов. Слишком сладких. Слишком чужих.
Она появилась в дверях. Босиком. В старой майке, в которой раньше встречала его с работы, с пловом и поцелуем. Только сейчас — тишина. Ни плова. Ни поцелуя. Ни даже тени стыда.
— Ты его ударил, — сказала она.
Он молчал.
— Он хороший человек, — продолжила.
Он посмотрел на неё, как смотрят на стену после пожара.
— Я пришёл с завода. С мешками под глазами и мозолями в каждой мысли. А нашёл чужие трусы под батареей. Он хороший? А ты кто тогда?
— Не надо оскорблений.
— Не надо? А что мне тогда делать, а? Спеть вам, блин, серенаду? Или в такси вас посадить, чтобы не утомлялись?
Она молчала. Смотрела в пол. Голос её стал ниже, почти тихим.
— Мы просто отдалились. Ты стал другим. Замкнулся. Молчал. Пил…
Он поставил стакан на стол. Громко. Но не разбил.
— А ты хоть раз спросила — почему я стал таким? Нет? Зачем? Проще найти себе фитнес-болвана, который гладит тебя по спине и шепчет про чакры?
— Он… лучше в постели, — выдохнула она. Глядя в бок. Без вызова. Будто просто… факт.
На секунду стало тихо. Даже холодильник, казалось, замолчал.
Он усмехнулся. Безрадостно. Грустно. С горечью.
— Я не спросил, чем, — сказал он. — Потому что знаю: когда начинают мерить в постели, значит, всё давно умерло. Значит, ты больше не моя. Ни телом, ни душой. Ни даже взглядом.
Она опустилась на табурет. Плечи опущены, руки сцеплены.
— Я не хотела, чтобы так. Просто… мне стало одиноко.
— А ты думала, я как себя чувствовал? Когда ты часами в телефоне, когда от тебя пахнет чужими сигаретами и дорогими духами, а не тем, что я знал?
Он сел напротив. Уткнулся ладонями в лицо. Помолчал. Потом поднял глаза.
— Знаешь, что обидно?
— Что?
— Что я бы тебя всё равно любил. Даже если бы ты всё рассказала. Если бы пришла и сказала: "Прости. Запуталась. Слабая я." Я бы может и простил, по крайней мере постарался бы. Хоть и по кускам.
— А теперь?
Он встал. Молча. Пошёл к окну. Курить не стал — не хотел добавлять дым в и так затхлую атмосферу.
— А теперь собирай вещи, — сказал он спокойно. — Я завтра на сутки, к утру чтоб тебя не было. Всё, что твоё — забери. Всё, что общее — оставь. Ничего не дели. Делить нечего.
Она вскинулась:
— А сын?
Он посмотрел на неё, как будто через неё. Сквозь.
— Сын останется со мной. Ты сейчас — никто. Ни мать, ни жена. Просто женщина, которая выбрала чужие руки. А я — тот, кто теперь должен всё это разгребать.
Она не ответила. Просто встала и пошла в спальню. Шаги были медленные, как похоронный марш.
Он остался один. С пустой кухней. С острыми углами. С крошками от того, что когда-то было хлебом, а стало прахом.
Он проснулся рано. Не от будильника — от тишины. Гулкой, как в морге. Снаружи капал дождь. Весенний, но холодный. Такой, что пробирает до костей, будто напоминание: жизнь — не про тепло.
На кухне пахло кофе. Она ещё здесь.
Он вышел, босиком, в футболке. В углу стояли два пакета. Полиэтиленовые. Такие, в какие кладут покупки. Только теперь в них была её жизнь — обрывки. Джинсы, духи, расчёска, какие-то бумажки.
Она стояла у окна. Пила кофе из его кружки. Из той, с трещиной. Когда-то сказала, что любит её за эту трещину: "Живое что-то в ней, как шрам — делает ближе". Сейчас она просто молча допивала.
Он не стал здороваться. Просто подошёл. Встал рядом.
— Сын ещё спит? — спросила она.
— Да.
— Я не попрощалась.
— И не надо.
Она отвернулась.
— Ты всегда был такой. Жестокий.
Он усмехнулся.
— Нет. Я просто слишком долго молчал. А когда молчишь долго, потом слова выходят острыми. Как гвозди. И режут даже тех, кого ещё любишь.
Она поставила кружку в раковину. Без звука. Осторожно. Будто боялась разбить остатки.
— Я оставила тебе ключи. Там, на подоконнике.
— Хорошо.
— Я, может быть, потом…
— Не надо. Потом — не будет.
Она помолчала. Смотрела на окно. Как будто искала ответ где-то в дожде.
— Он хороший отец будет, — вдруг сказала она.
Он обернулся резко:
— Кто? Этот твой турникмен?
— Его зовут Игорь.
— Пусть тебя Игорь теперь и жалеет. Я не Игорь. Я — мозоли, похмелье и четыре выходных в месяц. Я — ипотека и первый шаг сына. Я — тот, кого ты вычеркнула. И кто теперь тебя не пустит обратно. Ни за что.
Она опустила голову. Взяла пакеты. Подошла к двери. Остановилась. Хотела что-то сказать. Но он уже отвернулся. Смотрел в стену.
— Прощай, — тихо выдохнула.
— Угу.
Дверь захлопнулась. Без скандала. Без истерики. Простой, глухой хлопок. Как удар в грудь.
Он стоял. Один. Кухня снова стала его. Только теперь здесь пахло её духами, и стояла чашка с отпечатком губ.
В спальне зашевелился сын. Маленький. Ему ещё и пяти нет. Он вышел, потёр глаза.
— Папа, мама где?
Он наклонился, подхватил его на руки. Крепко.
— Мама уехала, сынок. В гости.
— А вернётся?
Он крепче прижал его к себе. И сказал честно:
— Нет, не скоро.
Мальчик кивнул. Посмотрел ему в лицо. И вдруг серьёзно так, по-взрослому:
— Ну и ладно. Ты лучше. У тебя борода и трактор есть.
Он не понял сначала.
— Какой трактор?
— Ну… игрушечный же. Ты мне купил.
И в этот момент что-то оборвалось. Он засмеялся. Хрипло. И заплакал. Тихо. Без рыданий. Просто — слёзы. Мужские. За всё сразу.
Сын обнял его за шею. Сильно-сильно.
— Не плачь, пап. Я тоже не люблю её духи. Воняют.
Он засмеялся сквозь слёзы.
— Молодец ты у меня.
— Ага, как ты.
Он увидел его случайно.
Через неделю после ухода жены. Вечером. На парковке у "Пятёрочки".
Тот стоял, прислонившись к новенькому «Спорту». Телефон в руке, накачанные руки — наружу, футболка в облипку, кроссовки белые до тошноты. Улыбался кому-то в трубку, крутя ключами от машины.
Он стоял так, как будто мир ему должен. Как будто уже победил. Как будто мог не только увезти чужую жену, но и ещё за это бонусы получить.
Он не стал думать.
Подошёл. Руки — в карманах. Сигарета в зубах.
— Ты — Игорь? — спросил он.
Тот повернулся. Улыбнулся. Узнал.
— О, привет… Слушай, может, не стоит? Я вообще...
Слово не успел договорить.
Удар прилетел чётко, с размаху. В челюсть. Он рухнул боком на капот своей машины. Телефон улетел под колёса.
— За то, что по моей постели прыгал, урод. За сына. За годы. За ночи, пока я на сменах.
Тот поднялся. Быстро. В теле явно был заложен рефлекс. Не зря же тренер. Попытался врезать в ответ. Промахнулся.
— Да ты псих! — выдохнул. — У тебя проблемы, мужик!
— Были. Теперь вот решаю.
Удар ногой в живот. Слишком грязно, но честно. Тот согнулся, хрипя.
Люди начали оборачиваться. Кто-то достал телефон. Но никто не вмешался. Как будто все понимали — это не просто драка. Это — приговор. Справедливый.
— Она сама пришла, понял? Сама! — заорал тот, лёжа на асфальте.
— А ты мог послать. Мог сказать — иди домой. Но тебе ж приятно было. Украсть. Разрушить.
— Она говорила, что ты — ничто!
Он замер. На секунду. Как будто в него воткнули нож.
Потом кивнул.
— Ага. И ты ей поверил. Лох.
Плюнул рядом. Взял свой бычок, прикурил второй.
— В следующий раз — не суйся в чужое.
— Ты не понимаешь… — Игорь приподнялся, держась за бок.
— Всё понимаю. Ты — не мужик. Ты — поводок, которым баба тащит себя в новую жизнь. Пока ей удобно.
Он ушёл. Не оборачиваясь. С сигаретой в зубах. На душе — будто меньше кирпичей.
Плевать, что был шум. Плевать, что потом жена написала:
"Ты что, с ума сошёл?! Он в больнице!"
Он не ответил. Просто удалил её номер.
Навсегда.
Прошло три месяца.
Жизнь не стала легче. Но стала чище. Без лжи. Без чужих трусов под батареей. Без крика и парфюма, от которого болела голова.
Он работал много. Брал подработки. Грузчиком по вечерам. На складе. Сын был у бабушки, когда он работал. Спина гудела, пальцы гудели, даже мысли гудели. Но был сын. Маленький, смешной, с разбитыми коленками и вопросами вроде:
— Пап, а если бы я был роботом, ты бы всё равно меня любил?
И он отвечал:
— Конечно. Даже если ты будешь холодильником — я всё равно буду тебя кормить кашей и читать сказки.
Смеялись оба.
По вечерам они сидели вдвоём, когда он не работал. Ели пельмени. Смотрели мультики. Он наливал себе сто грамм. Ровно сто. Не больше. Ритуал. Не для пьянки — для тишины внутри.
Иногда она писала. Реже и реже.
"Ты был прав. Он не потянул. Говорит — слишком много проблем у меня".
Он не отвечал.
"Ты хотя бы поговорил бы со мной. Мы же были семьёй."
Он снова не отвечал.
Один раз даже увидел её. На остановке. Одна. Сумка, глаза вниз. Он ехал мимо в автобусе. Она не заметила. Он — не вышел.
Прощать можно. Возвращать — нельзя.
А потом была зима. Первая без неё.
Сын лепил снеговика. Маленький, кривой. Вместо глаз — пуговицы, вместо носа — половина сосиски. Улыбка — из проволоки.
Он смотрел на это и вдруг понял: в этой кривой снежной физиономии — вся их новая жизнь. Неровная. Но честная. Без подлости.
— Пап, а мы когда-нибудь будем втроём?
Он присел рядом. Сын смотрел на него снизу вверх, с тем взглядом, который может сломать даже самого усталого мужика.
Он вздохнул.
— Мы уже втроём. Я, ты и он, — и ткнул пальцем в снеговика.
Сын фыркнул.
— Пап, ты дурак!
Он рассмеялся. Честно. До слёз.
— Немного. Но я — твой дурак.
Сын залез ему на колени. Снег хрустел под ногами. Мороз щипал нос.
И где-то в этой тишине, посреди заснеженного двора, между двумя окнами с гирляндами, он впервые за долгое время понял: всё будет нормально.
Без неё.
Без фальши.
Просто будет.
И этого — достаточно.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории 👍
Подборка других историй⬇️