Осенний вечер рано опустился на город, зажигая в лужах отражения фонарей.
Я ждала Егора у станции метро, кутаясь в шерстяной шарф и наблюдая, как первые снежинки тают на асфальте. Он появился из толпы в своём неизменном кожаном пальто — подарке "на тридцатилетие от мамы", как он с гордостью сообщил на первом свидании.
— Прости, что задержался, — Егор поцеловал меня в щеку, оставив след мокрого от снега капюшона. — Мама заставила перепроверить квитанции за квартиру перед выходом.
Я улыбнулась, ловя знакомый запах его одеколона с нотками чего-то древесного. За два месяца наших встреч я уже привыкла к этим маленьким странностям. Как он аккуратно складывал сдачу по номиналам в кошельке, как вздыхал, получая смс, как краснел, когда я предлагала оплатить кофе. Но тогда это казалось милым — взрослый мужчина, бережно относящийся к деньгам.
— Куда пойдем? — спросил он, беря меня за руку. Его пальцы были холодными, но крепкими. — Может, в то кафе с чизкейками?
— Ой, давай сегодня что-то простое, — я потянула его за собой. — Вот же ларек с шаурмой, всегда хотела попробовать их новую с курицей и грибами.
Егор вдруг замер, будто наткнулся на невидимую стену. Его лицо, обычно такое открытое, стало напряженным.
— Подожди секунду, — он выпустил мою руку и достал телефон. — Мне нужно... э-э-э... позвонить.
Я наблюдала, как он отошёл на пару шагов, сгорбившись над экраном. Его пальцы нервно стучали по стеклу, голос стал тише, но отдельные фразы долетали до меня:
— Мам... нет, я не... но я же... понимаю, конечно...
Через пять минут он вернулся, подбородок его подрагивал, будто после неприятного разговора.
— Все в порядке? — я осторожно коснулась его руки.
Он глубоко вздохнул, и в его глазах появилось что-то детское, беспомощное.
— Слушай... — он замялся, переступая с ноги на ногу. — А ничего, если мы шаурму за твой счет возьмем?
Я замерла, не понимая, ослышалась ли.
— Мою зарплатную карту мама забрала, — он говорил быстро, словно боялся, что я прерву. — Она сказала, что я не умею распоряжаться деньгами. Теперь, когда мне что-то нужно, я звоню ей, и если трата действительно нужная... — он замолчал, увидев моё выражение лица.
— Ты... серьезно? — я слышала, как мой голос стал выше. — Тебе тридцать два года!
— Но она лучше разбирается в финансах! — он вдруг оживился, как будто нашёл убедительный аргумент. — У неё же экономическое образование! В прошлом месяце я хотел купить новые наушники, так она объяснила, что мои ещё год прослужат!
Снег усиливался, превращаясь в мокрую крупу, которая застревала в моих ресницах. Я смотрела на этого взрослого мужчину — на его дорогие часы (подарок мамы на защиту диплома), на аккуратно подстриженные ногти (мама записала к своему мастеру), на испуганные глаза, которые вдруг стали казаться мне чужими.
— А если бы твоя мама не одобрила... наше свидание? — спросила я тихо.
Он покраснел до корней волос.
— Не говори глупостей, — пробормотал он, но его взгляд убежал в сторону.
Я развернулась и пошла к метро, оставляя на асфальте четкие следы.
Он крикнул мне вдогонку что-то про то, что мама просто заботится, что я не понимаю, что у них особые отношения.
Его слова терялись в шуме города за падающим снегом.
На следующий день он прислал сообщение: "Мама сказала, что ты, наверное, меркантильная. Но я думаю, мы ещё можем..."
Я удалила переписку. Через неделю увидела его в парке. Он кормил голубей под бдительным взглядом женщины в норковой шубе. Они о чем-то спорили, и когда он потянулся за кошельком, её рука резко опустилась на его запястье, как капкан.
Я быстрее свернула на другую аллею. Пусть их шаурма всегда будет на мамины деньги.
У меня же впереди была своя жизнь — взрослая, самостоятельная, где решения принимались без одобрения родительского комитета.
