Возьму на себя смелость дать совет начинающим честолюбивым литераторам, грезящим о славе и достатке одновременно, используйте этот роман в качестве учебного пособия под названием «Как не следует писать романы». Уверен, извлечете для себя немалую пользу.
Хотя и предуведомил автор читателей в нескольких фразах, что он – поэт, «из жизни грубой и бедной, творящий легенду об очаровательном и прекрасном», коего ничто, помимо красоты тела и души, молодости и веселости в человеке, а так же воды, света и лета в природе, не занимает, но и за всем тем не избавил нас, читателей, от всяческих сомнений и недоуменных вопросов, возникающих по мере углубления в «тело» сочинения.
Главные из которых суть: почему ни одна из множества сюжетных линий, заявленных в первой половине сочинения, не получила развития?
Как то: что за загадочные «тихие» дети, обретаются в колонии Триродова (не перестаю удивляться изобретательности автора в отношении фамилий для своих героев, или это аллюзия какая-то, мною не понятая?), кто они, и что их ожидает в будущем; не выяснена судьба самой колонии, да и ее основателя Триродова Георгия Сергеевича, такого же, видимо, поэта в душе, и одновременно холодного исследователя жизни, что и автор; с каким намерением осуществлен криминально-медицинский эксперимент с телом как будто убиенного авантюриста и провокатора Дмитрия Матова, чье тело, сперва уменьшенное Триродовым посредством воздействия на него неких химических препаратов до размеров портпледа, имело в дальнейшем, сохранив в себе искру жизни, увеличиться с помощью уже иных химических препаратов, до первоначальных размеров и, надо полагать, ожить; что вышло из поэтической любви отвлеченного мыслителя Триродова и хорошей, земной, но несколько впечатлительной девицы Елисаветы; почему, повторю, ни одна из этих линий не получила развития?
Для чего был введен в роман еще один авантюрист, провокатор и к тому же шантажист Остров, для чего ему было дано так много места в завершающих главах романа, и для чего он перестал появляться перед нами без видимых на то причин? Для чего так же был введен в роман и немедленно же оставлен втуне и лишен всякого авторского внимания грубиян вице-губернатор, оказавшийся нашим старым знакомым по «Мелкому Бесу», Ардальоном Борисычем Передоновым, подлечившимся в сумасшедшем доме после убийства своего приятеля Володина, и совершившим после выписки сумасшедшую же карьеру, – мы были вправе ожидать от его появления каких-то кровопролитий, или, хотя бы, мелких гадостей, а не увидели ровно ничего? Даже чижика не съел.
Для чего бегали и плясали на берегу реки голые девушки и дети, воспитательницы и воспитанники триродовской колонии? Это была заря новой жизни и рождение нового человека? Или просто фантазии эстетствующего автора? Должно, кажется, за этим эффектным авансом последовать какое-то продолжение, нечто утопическое, философски отвлеченное, какой-нибудь «Город солнца», или, на худой конец, хотя бы что-то неприличное, но забавное (последнее нам, обывателям, даже интереснее). Оказывается, нет. Просто беготня и пляски. Так сказать, бытовая деталь. «С вакхическим упоением отдавались они жизни, брошенной в объятия непорочной природы». Таким вот образом.
Или взять мальчика Киршу, не по годам разумного малолетнего сына Триродова; мальчишка нежно и преданно любит занятого отца, погруженного в свои размышления, который, впрочем, всегда ласков и внимателен к сыну; мальчишка наделен автором парапсихологическими способностями (откуда они у него, кстати говоря, взялись? разве от папы?); читательское любопытство возбуждено, но Кирша к нашему разочарованию, подобно иным действующим лицам, вплетенным автором в ткань повествования и им позабытым, беспричинно исчезает из повествования.
Есть и другие «для чего», оставленные автором без ответа, в чем не трудно убедиться, потратив несколько времени. Создается стойкое впечатление, что автор, как истый поэт в душе, отчаявшись управиться каким-то приемлемым и удобоваримым способом со своими героями, а, возможно, и со своими мыслями, решил, что лучше не продолжать и не пытаться как-то закруглить свое творение, а просто прекратить и поставить точку в надежде, что читатель сам как-нибудь разберется. Правильно это или нет в отношении литературы, хорошо это или плохо в отношении читателей, каждый имеет возможность определить самостоятельно. Я, признаться, не определился до сих пор.
Нередко появляется на страницах романа наше славное Ярило, здесь всегда злое, горячее, властное, желающее царить, выведенное под именем пламенного Дракона: «Он свирепел, и поцелуи его были знойны, и бешеный взор его багряно туманил девичьи взоры». Не вдруг и поймешь, о чем речь идет. Этот Дракон всегда появляется с целью еще больше взбутетенить и без того уже основательно взбудораженное общество. Любит улыбаться злою, безумно-ярою улыбкою и ронять на невинную землю багровые секунды, пламенные минуты и свинцово-тяжелые, но прозрачные часы.
«Вот в таком аксепте», как любил выражаться незабвенный Модест Матвеич Камнеедов, герой совсем другого произведения. Да и других авторов.
Вот как обескуражил сей Дракон молодого идеалиста религиозно-философского направления Петра Матова, старшего сына истребленного, но не до конца, Дмитрия: «Обольстил его царящий, огненный Змей, свирепый и мстительный Адонаи, – обольстил его соблазнами торжествующей гармонии, золотою свирелью Аполлона». Здесь в одном стакане наше светило, иудейский и языческий боги – поди разберись в этом хитросплетении; и еще – уместно ли иудейскому богу пользоваться музыкальным инструментом языческого коллеги? Вопрос не для рядового ума! Кажется мне, что тут уважаемого автора несколько занесло.
Продолжение следует.