В принципе, здесь уже можно подумать и об окончании заметки, но не могу удержаться от желания осветить еще один эпизод борьбы Передонова с самим собой. Жестоко мучимый подозрениями о возможной деятельности (в виде запускаемых отовсюду порочащих сплетен), неких темных сил, желающих очернить его репутацию в глазах отцов города и влиятельных членов общества, и разрушить тем самым его идущую в гору карьеру, Передонов решил произвести некоторые превентивные действия, с чем и нанес видным в городе особам ряд визитов, имеющих целью разъяснить действительное положение дел и пресечь интригу на корню. Начал с городского головы (специально выбрал начальника попроще, поближе, так сказать, к народу), продолжил у прокурора, затем, набравшись смелости, посетил предводителя дворянства, метившего в губернаторы, затем побывал у председателя уездной земской управы и у исправника. Словом, не упустил ни одного из значительных в уезде лиц.
Подобно другому литературному герою, пожелавшему представиться губернскому чиновничеству. У того, правда, невод был вовсе мелкоячеистый: он не забыл, кажется, и городского архитектора. Хотя, с другой стороны, можно основательно предположить, что губернский город в соответствии со статусом был снабжен более многочисленным и разнообразным чиновничеством в сравнении со своим уездным собратом.
Надо ли говорить, что своими невразумительными разговорами об интригах и сплетнях, до него относящихся, просьбами защитить его честное имя перед лицом наглых злоумышленников, не названных, впрочем, им по имени, он лишь посеял какие-то смутные подозрения у всех своих визави на свой же счет. Получилось так, что, благодаря его собственным усилиям, настоящие, «реальные» сплетни об истинных причинах его глупой женитьбы и его психическом нездоровье, уже гулявшие по городским низам, легли на подготовленную почву и стали достоянием верхов.
И вот еще что, в уездном городе всегда отвратительная погода – под стать состоянию передоновской души: ветрено, сыро, темно, то пыльные вихри гуляют по улицам, то мокрые листья, облетевшие с дерев, кидаются в лица прохожим, непрерывно моросит дождь, а если не дождь, то туман придавливает город к самой земле; холодно, бесприютно.
«Среди этого томления на улицах и в домах, под этим отчуждением с неба, по нечистой и бессильной земле, шел Передонов и томился неясными страхами, – и не было для него утешения в возвышенном и отрады в земном, – потому что и теперь, как всегда, смотрел он на мир мертвенными глазами, как некий демон, томящийся в мрачном одиночестве страхом и тоскою». Каково? А?
После этакого умопомрачительного пассажа даже такая по-житейски понятная мысль, посетившая голову нашего «демона», как: «Какой головной убор более приличен чиновному человеку, хотя бы и во внеслужебной обстановке: форменная фуражка с кокардою или разночинная шляпа?», воспринимается свежо и с чувством некоторого удовлетворения. Не глубокого, конечно, но все же именно удовлетворения, а не умопомрачения.
Или вот это: «Ослепленный обольщениями личности и отдельного бытия, он (Передонов, конечно же) не понимал дионисических, стихийных восторгов, ликующих и вопиющих в природе. Он был слеп и жалок, как и многие из нас».
Как вам? Вы вправе, конечно, попенять мне, что мол вытащил фразу из контекста и рад. Но поверьте, там никакого особенного контекста и не было; просто шел Передонов по улице в сопровождении Варвары, погода была гадкой, шел мелкий, быстрый, продолжительный дождь, тот, что зовется у нас осенним, и тут на Передонова накатило вот это.
А чего стоит глупейшая сплетня, запущенная самим же Передоновым, что мальчик Саша, о котором мы уже мельком упоминали выше, – переодетая озорная девчонка, и цель этого злонамеренного переодевания – сделать в гимназии скандал и разврат.
Вы вправе поинтересоваться: а что, в романе вовсе не было ничего хорошего? Было, конечно, было, иначе его просто невозможно было бы дочитать до конца. Очень мне понравилась сцена неистового танца сестер Рутиловых: «Сестры были молоды, красивы, голоса их звучали звонко и дико – ведьмы на Лысой горе позавидовали бы этому хороводу».
Сцена сватовства Передонова и Володина, последнего в качестве жениха, к Надежде Васильевне Адаменко, девушке состоятельной, бойкой и неглупой, очень хороша. «Оба облеклись в большой наряд и имели торжественный и более обыкновенного глупый вид». Дальше – еще лучше.
Хороша и Людмила Рутилова, средняя из сестер, совсем заморочившая голову гимназисту Саше. «Люблю красоту. Язычница я, грешница. Мне бы в древних Афинах родиться. Люблю цветы, духи, яркие одежды, голое тело. Говорят, есть душа, не знаю, не видела. Да и на что она мне? Пусть умру совсем, как русалка, как тучка под солнцем растаю. Я тело люблю, сильное, ловкое, голое, которое может наслаждаться…» Ну и так далее, и тому подобное. Вот уж она точно не чужда была дионисических восторгов. Живой человек, ничего не скажешь. Жаль только, роман их с Сашей не получил развития.
Брачный союз Передонова и Варвары оказался недолговечным: история с подложным письмом выплыла наружу не без участия, как это ни странно, самой коварной интриганки; в поврежденной уже голове нашего героя история эта приобрела самые фантастические формы, и он не устоял; подкачал Передонов, окончательно сошел с ума и в помрачении своем совершил преступление – зарезал специально приобретенным для этого ножом совершенно невинного, хотя и преглуповатого своего приятеля Володина, которого заподозрил в коварном намерении занять его, передоновское, место в семье и в обществе, и в покушении на его, передоновскую, жизнь.
Мелкий, несчастный, ограниченный, замученный и доведенный до сумасшествия своею же мнительностью и подозрительностью ко всему окружающему, к людям, вещам, природе, рядовой гимназический учитель, копошащийся на дне жизни, в российской глубинке, в достаточно знакомой нам по иным произведениям отечественной беллетристики обстановке уездного городка (для него это естественная среда обитания, ничего иного он себе и не представляет, и ни о чем ином не помышляет, хотя есть даже и среди его знакомцев вполне порядочные люди, обладающие и приличными манерами и каким-никаким кругозором), – вот какую неблагодарную тему избрал для своего творчества писатель Сологуб. Разрабатывая такую тему сложно добиться читательского признания.
Конечно, жизнь бесконечно разнообразна в своих проявлениях, и я никоим образом не склонен ратовать за какие-либо ограничения в области литературного творчества (за исключением тех, что преследуются законом), но, согласитесь, что в рассматриваемом случае писатель осветил своим вниманием, пожалуй, и талантом в отдельных местах, совсем уж темный и ничтожный закоулок жизни. Неинтересно. Скучно.
И в заключение опять скажу: тяжелое чтиво. Как будто ничего более я и не вынес из этого романа.
P.S. Если верить критике, после публикации этого романа Сологуб проснулся знаменитым.