Глава 6. Продолжение.
Дорога вилась вдоль горы, которая неровными уступами устремлялась все выше и выше, так, что загородила половину неба. С другой стороны, на равнине, одиноко корчились сухие деревья да бесцельно разбегались островки выцветшей травы. Караван шел медленно. Погонщики развлекали верблюдов монотонной протяжной песней. До места, где останавливались в прошлый раз, не дошли. Перед ночлегом люди развели костер, запахло дымом, едой и заваренной мятой. В тени горы выросли шатры.
Господина Эли перенесли в палатку, он был в забытьи. Повязки на его руках пропитались кровью. Старший погонщик пришел посмотреть на раненого и позвал одного из людей, чтобы снова перевязать. Мирел выслали наружу, и она смогла вернуться, только когда мужчины закончили. В углу валялась куча грязных тряпок. Нахшон ничего ей не сказал. Эли лежал неподвижно и дышал слабо. Девушка укрыла его одеялом.
Мирел притащила свою постель и, нарушая традиции, осталась рядом с мужчиной. Она приготовила воду в глиняном сосуде и чашку. Смертельная тревога тяжелым грузом давила на сердце. Когда она молилась, то услышала тихий ободряющий голос: «Он будет жить». Мирел немного успокоилась и задремала от усталости. Когда она почувствовала движение рядом, быстро поднялась. Кругом было темно. Она открыла полог шатра, и раненый повернул голову в сторону лунного света.
— Господин мой, надо попить, — Мирел неумело приподняла голову Эли и поднесла чашку.
Он пил медленно, по глотку, через силу. Какое-то время он еще смотрел на свет отсутствующим взглядом, и его глаза блестели от луны.
Когда снаружи шатра началась утренняя суета, Мирел заметила, что господину Эли стало хуже. Он не просыпался, его лоб покрылся холодным липким потом. Она подумала, что состояние раненого ухудшилось из-за качки на верблюде, что его надо перевозить по-другому. Если уменьшить качку, например, сделав носилки, то раны не будут сильно кровоточить. Мысль была дельная, но она не могла приказывать слугам. Нужно, чтобы приказал Нахшон. Мирел попросила в молитве Всемогущего помочь ей убедить старшего погонщика.
Нахшон был лет пятидесяти, может, старше. Его борода была наполовину седой, а брови сохранили жгуче-черный цвет. В его взгляде всегда сквозила жесткая решительность. В руке он держал хлыст и обычно применял его не в отношении бессловесных животных.
Когда Мирел подошла к погонщику, люди уже почти все погрузили на верблюдов и собирались в дорогу.
— Нахшон, отец мой, позволь сказать, — начала девушка. — Хозяину стало хуже.
— Ты виновата, несчастная, что он ранен, — мужчина бросил на нее презрительный взгляд сверху вниз.
— Его нужно нести на носилках, чтобы не трясло и он не потерял много крови, — не обращая внимания на слова Нахшона, продолжила Мирел.
— О чем ты говоришь? Ты не можешь мне приказывать, женщина!
— Если господин Эли останется жив, ты получишь большую награду, а если он умрет, то твоя седина навсегда покроется позором, — сказала она.
— Ты дашь мне награду, дочь Мицраима? Одной твоей жемчужной нити хватит до конца жизни, — и он указал хлыстом на ее шею. — На твоей родине такие украшения носят только богатые женщины.
Его тон испугал Мирел. Она закрыла покрывалом ожерелье, пытаясь защититься от цепкого взгляда погонщика.
— Господин Эли заплатит тебе, сколько ты попросишь, — быстро заговорила Мирел.
— Если мы его довезем до города, — возразил Нахшон.
— Если сделаете, как я сказала, довезем, — произнесла девушка, сама удивляясь своей смелости.
— Женщина, при хозяине ты так не разговаривала, — видимо, ее слова начали его раздражать. — Я могу вас обоих бросить в пустыне, а князю совру, что вас убил лев.
Мирел заглянула в черноту его глаз и увидела лишь холодный опасный блеск. Она стала внутренне взывать к Вечному Отцу.
— Тогда ты ничего не получишь, — ответила она, но уверенность ее уже была тонкой, как волос.
Старший погонщик поднял руку и замахал слугам. В это время рукав его одежды упал, и обнажился уродливый красноватый рубец на предплечье. Мирел услышала тихий голос: «Спроси про шрам».
— Нахшон, откуда у тебя порез на руке? — сказала девушка громко, чтобы слышали подходившие люди.
Старик зло посмотрел на нее, дернул задравшийся рукав и крикнул:
— Проклятье! Сделайте то, что скажет вам эта женщина.
Мирел не запомнила дорогу. Пустыня казалась везде почти одинаковой: пыльной, душной, жаркой, выматывающей. Каравану пришлось еще раз остановиться на ночь. Она слышала, как погонщики говорили, что осталось полдня пути и завтра они увидят город. Люди, которые по очереди несли носилки с раненым, были очень уставшими.
Когда разбили лагерь, Шевах поделился с Мирел едой. Он очень гордился, что не оробел и смог так ударить льва, что зверь отступил. Даже походка его изменилась.
Парень рассказал новость, услышанную у костра:
— Я узнал, что скоро в поселок приедут бедуины с юга и начнутся верблюжьи бега!
— Разве верблюды умеют бегать? — удивилась Мирел.
— Еще как умеют! Они без груза с легким седоком очень быстрые, только пыль столбом стоит, — стал рассказывать парень, азартно щуря черные глаза. — На скачках можно выиграть деньги, нужно угадать, кто придет первым, и тогда ты богат! Я дам им одну монету, а они мне пять!
— Ну и что? — не понимая, куда клонит слуга, спросила она, показывая, что ей неинтересно.
— У меня нет денег. Может, у тебя есть? — с надеждой спросил Шевах.
— Откуда у меня деньги? — сразу ответила Мирел, но вдруг вспомнила: — Хотя в городе у меня есть одна монета, золотая.
— Если мы победим, то я поделюсь с тобой выигрышем, — совершенно серьезно сказал слуга. — Тебе — две, а мне — три.
***
Господин Эли пару раз за день ненадолго приходил в себя. Вечером проверили повязки, они были засохшие, коричневые.
Мирел легла рядом с раненым и взяла его холодную руку: «Вечный Отец, помилуй Эли, даруй ему исцеление». И уже больше ничего не помнила, провалившись в сон. Она очнулась в самую темную пору, уловив неслышное движение, так мать просыпается даже при слабом писке младенца. Мужчина не спал и шевелил губами:
— Все еще ночь?
— Мы два дня в пути и завтра приедем домой! — зашептала Мирел.
— Хорошо.
Он опять заснул. Девушка, чтобы отогнать тревожное состояние, тихо запела гимн хвалы на своем родном языке, и сердце ее наполнилось миром.
Безмолвной непроглядной ночью, среди пустыни, рядом с полумертвым телом звучала хвала Всемогущему. Мирел старалась петь тихо, чтобы никого не разбудить, однако вскоре услышала рядом шаги. На фоне темно-синего предрассветного неба появилась внушительная фигура Нахшона.
— Что ты воешь, безумная? Он умер? — недовольно произнес погонщик.
— Нет, — удивилась девушка.
— Тогда не вой! Ты замучила всех людей, еще и спать не даешь.
Он не дождался ответа и ушел.