В тот день я сидела на небольшой набережной, недалеко от своего дома, вода давала прохладу, такую незаменимую в тот день. На улице стояла июльская жара, воздух горячий и пыльный обжигал нос. Я держала в руках телефон, записывала какие-то обычные заметки, когда ко мне подсел мужчина и неожиданно заговорил.
— Добрый день, сударыня, Вы не против моей компании? С этого места открывается самый красивый вид. Меня зовут Геннадий Иванович.
Я улыбнулась ему и кивнула в ответ.
— Анна.
Геннадию Ивановичу было около шестидесяти. Его волосы были почти полностью седыми, с лёгким серебристым отливом, как будто на них осела мудрость прожитых лет.
Борода — аккуратно выстриженная, в форме клина — подчёркивала его лицо, на котором время оставило мягкие, но уверенные черты.
Глаза с доброй прищуринкой будто знали что-то важное, но не спешили рассказывать.
А осанка — прямая, спокойная — выдавала в нём человека, который, несмотря на возраст, не сломался под тяжестью жизни.
— Анна, вы удивительно похожи на мою супругу в молодости, — сказал он, прищурившись чуть сильнее, как будто сравнивал два портрета, но один был только в его голове.
Взгляд его скользнул по глади воды, затем устремился вверх, к облакам, задержался на них несколько секунд и снова вернулся ко мне.
— Она была такая же красавица, как и вы, — произнёс Геннадий Иванович. — Не той красотой, что оголяют и выставляют на показ. Нет. А той, что умело скрывают вуалью гордости и невинности. Будто приглушённое солнце — не ослепляет, но подсвечивает и согревает.
Я смотрела на него с лёгкой улыбкой. Мне нравилось слушать, как он немного нараспев произносит слова — его тембр, такой бывает только у мужчин в годах, мягкий, но уверенный.
— Мы познакомились в библиотеке. Представляете? В читальном зале. Я тогда был студентом — бегал туда не за книгами, а чтобы согреться. А она пришла за Чеховым. И вот тогда я впервые подумал, что человек может пахнуть книгами. Она пахла чем-то литературным. Не духами, а, знаете, такой смесью бумаги, яблок и чего-то очень чистого.
Он чуть усмехнулся, глядя на реку, но эта улыбка была не в настоящем. Она принадлежала давно ушедшему времени.
Ветер играл его седыми волосами, словно пытаясь унести с собой воспоминания. Солнце отражалось в воде, и в этих бликах казалось, что время застыло между прошлым и настоящим — так тонко и хрупко переплелись в его голосе радость и печаль.
— Мы поженились через полгода после знакомства, — продолжил Геннадий Иванович. — Я влюбился в неё, как мальчишка, да и так был тогда совсем юнцом. Наши тихие вечера были наполнены книгами и разговорами, длившимися до глубокой ночи.
Это была настоящая любовь — без громких обещаний и страстей, но с той глубиной, что не выгорает. С Оленькой мы были счастливы просто быть рядом.
Он впервые произнёс это имя — Оленька — с такой теплотой, что у меня по спине пробежали лёгкие мурашки. Я молча слушала, и в его голосе было что-то очень уютное и искреннее.
— Наша любовь длилась пять лет. Пять долгих лет, как казалось тогда, в молодости, — сказал Геннадий Иванович, и в его голосе звучала лёгкая грусть, словно каждый из этих дней оставил свой след в сердце. — За это время мы многое пережили вместе. Она очень хотела ребёнка, но, к сожалению, у нас не получалось. Эта невысказанная боль медленно копилась между нами, словно тихая тень, которую мы боялись замечать.
Он на мгновение замолчал, будто собираясь с мыслями, а затем тихо, почти шёпотом добавил:
— Однажды она попросила развода. Сказала, что, может, мы просто не совместимы, и что я должен дать ей шанс на материнство — то счастье, которое, возможно, я не смог бы ей подарить.
Мужчина на секунду прервался, что бы проглотить ком, внезапно затруднивший его речь.
— Конечно, я её отпустил, — продолжил Геннадий Иванович, — как я мог держать любимую и лишать её мечты?
Я вздохнула — неожиданная грусть неожиданно накрыла меня. Он задумался, словно заново проживая ту историю.
— Спустя три года я получил письмо от Ольги. Она вышла замуж и, наконец, стала мамой. Двойняшки! Как будто её мольбы были услышаны и преумножены. Она просила прощения за то, что разрушила нас. Но как я мог злиться на неё?
— А как же вы? — не удержалась я от вопроса.
Геннадий Иванович улыбнулся, слегка прищурился и погладил свою аккуратную бороду.
— А я? — рассмеялся он. — Женился через пять лет после того письма. У меня трое детей. Вот так жизнь идёт, — сказал он с лёгкой гордостью и теплом в голосе.
Он посмотрел на меня, в его глазах блестела тихая мудрость:
— Иногда любить — значит отпустить. А потом найти свой путь заново.
Дальше мы сидели молча, каждый думал о своём. Геннадий Иванович, вероятно, об Ольге, а я — о неотвратимости судьбы.