В начале XIX века российское Министерство финансов больше напоминало поварню, чем казначейство. И это не метафора: при министре Дмитрии Александровиче Гурьеве государственные дела часто отступали перед кулинарными изысками. Гурьевская каша и котлеты, прославившие его имя в меню будущих поколений гурманов, были, по мнению современников, едва ли не главным его вкладом в государственное дело. Неудивительно, что после его ухода на посту министра финансов «публика была бы в восторге, даже если бы туда поставили последнего приказчика», лишь бы не оставался Гурьев.
Но вместо приказчика появился другой человек — Егор Францевич Канкрин. Человек, от которого поначалу ждали провала. Но, как это часто бывает с выходцами с периферии и людьми «не совсем своими», он оказался именно тем, кто был нужен в нужное время. И сделал то, что поначалу казалось невозможным: навёл порядок в финансах империи.
Немец, раввин, архитектор: кто такой Егор Канкрин
История Канкрина начинается задолго до его назначения министром — и не в России. Его дед, раввин Канкринус, некогда обращённый в христианство, был заметной фигурой в учёном мире Германии. Отец, Франц-Людвиг, специалист в горной и соляной промышленности, перебрался в Россию и дослужился до управляющего солеваренным заводом в Старой Руссе. Сам Егор получил образование в университетах Гессена и Магдебурга, пытался сделать карьеру на родине, но не сложилось — и он, как и отец, отправился в Россию.
С 1800 года он последовательно поднимался по служебной лестнице. Уже в 1812 году, в самый разгар войны с Наполеоном, Канкрин стал генерал-интендантом армии. Его военная экономия вошла в легенду: из сумм, отпущенных на снабжение, он сумел сберечь 26 миллионов рублей. А чуть позже — при расчётах с союзниками — заплатил лишь шестую часть из запрошенного, показав себя не только экономным, но и виртуозом бюрократии.
Человек с ясным умом и без сантиментов
К 1823 году, когда Канкрина назначили министром финансов, он уже имел репутацию человека с ясными мыслями, быстрым умом и — что особенно важно — способного к действию. Вигель писал, что «казалось, что Министерство Финансов упадет с ним», но вместо этого оно воспряло. Вместо дружеских пиршеств — строгость. Вместо ласковых речей — сухая логика. Вместо котлет — сухие цифры. Один из современников отмечал: «Он был умен, таланты его были несомненны... но у него был недостаток, ничем невознаградимый: он не любил Россию и всех русских презирал».
Был ли Канкрин действительно чужаком? Да и нет. Его язык — немецкий, его книги — тоже. Но именно немецкая дисциплина и академическая строгость стали основой нового подхода к российским финансам. Россия в глазах Канкрина — не культурный феномен, а хозяйственный организм. И его он собирался поставить на ноги.
От внешних займов — к «домашним средствам»
1820–1830-е годы были временем политических потрясений: персидская и турецкая войны, Польское восстание. Все они требовали огромных финансовых затрат. Перед Канкриным стоял выбор: либо обращаться к внешним займам, либо искать внутренние источники финансирования. Первое было дорого и не всегда возможно — русский кредитный рейтинг был ниже, чем у Англии или Франции. Второе — рискованно, но более управляемо.
Канкрин сделал ставку на внутреннее заимствование. Он сократил долю внешних займов, ограничив их наиболее выгодными, и начал активно использовать ресурсы государственных банков. По сути, он превратил банковскую систему в «резервуар» для нужд казны. Вклады граждан аккумулировались и по цепочке стекались в Государственный заемный банк, откуда казна могла черпать средства по мере необходимости.
Только в 1828–1831 годах таких заимствований было произведено на сумму более 105 миллионов рублей — почти столько же, сколько принесли внешние займы.
Финансовая магия по-русски
Некоторые историки критикуют Канкрина за то, что его «магия» была в сущности старым трюком: использование средств, предназначенных на погашение долгов, для текущих расходов. Но факт остаётся фактом — это работало.
В 1830-е годы Канкрин начал понижать проценты по банковским вкладам, затрудняя изъятие средств и поощряя «замораживание» вкладов. Чем дольше деньги оставались в банках — тем дольше казна могла их использовать. При этом, если банкам срочно нужны были средства, они сами могли обращаться за помощью к казне. Возник замкнутый финансовый контур, в котором деньги циркулировали по кругу — «из одного кармана в другой».
Сметная реформа и борьба с дефицитом
С 1832 года началась реформа бюджетного планирования: регулярно стали проводиться сметы доходов и расходов. Это означало, что Канкрину уже не удавалось просто перетекать из кризиса в кризис — теперь требовалась системность.
Суммарный дефицит бюджета за 1832–1842 гг. составил почти 550 млн рублей ассигнациями. Из них около 92% покрывались заимствованиями у банков и средствами, выделенными на погашение долгов. Эта практика в Европе уже считалась устаревшей, но в России она стала залогом относительной финансовой стабильности. Хотя это означало замедление реального погашения долгов, Канкрин сумел сохранить доверие к государственному кредиту и избежать гиперинфляции.
Канкрин: великий реформатор или ловкий манипулятор?
Мнения о Канкрине разделились уже при его жизни, и люди продолжают спорить до сих пор. Одни — Лебедев, Трубников, Бржеский — называют его реформатором, спасшим российские финансы. Другие — Бунге, Кауфман — видят в нем человека, применявшего устаревшие и неэффективные методы.
Истина, как всегда, посередине. Финансовая система Канкрина не была блестящей. Она была, скорее, разумной, трезвой, жесткой — и для своего времени адекватной. Он не реформировал систему изнутри — он сделал так, чтобы она, наконец, заработала. Без излишеств, но и без катастроф.
После него — тишина
К 1844 году, когда Канкрин покинул пост министра финансов, общий государственный долг России составлял более 1,6 млрд рублей. Однако в условиях постоянных войн, внутренних восстаний и европейского давления это было не провалом, а успехом. Государственный кредит был стабилизирован. Казна — упорядочена. И, что немаловажно, финансовая бюрократия была подчинена дисциплине.
Его преемники не всегда продолжали его курс. Но Канкрин оставил после себя систему, которая работала. Он доказал, что даже в империи, склонной к расточительству и показной щедрости, можно навести порядок с помощью педантичности и здравого смысла.
Вместо послесловия
Сегодня имя Канкрина известно разве что специалистам. А вот гурьевская каша живёт в меню ресторанов до сих пор. Может быть, это и справедливо: народу вкус важнее бюджета. Но именно Егор Францевич Канкрин — а не только «гурман» Гурьев — сделал XIX век эпохой стабильности российской финансовой системы.
Иногда история забывает тех, кто спасает её не словом, не мечом и не вкусным обедом — а цифрой, логикой и бумажной сметой.