Тёплый ветерок шевелил засаленные пряди её волос, но Лера даже не чувствовала этого. Она сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и смотрела в окно. За стеклом — обычный двор: качели, песочница, дети. Но для неё это был другой мир. Чужой.
Ей было шесть, но она уже знала, что такое голод. Знакомый до тошноты, до рези в животе. Знакомый до слёз, которые давно перестали течь.
«Мама опять не проснётся», — думала она, глядя на растрёпанную фигуру на кровати. Бутылка из-под чего-то едкого валялась рядом, и Лера даже не пыталась её убрать. Бесполезно. Завтра появится новая.
А ещё она знала, что такое холод. Тот, что пробирает до костей, когда в квартире нет отопления, а на тебе — только грязная футболка и штаны с дырками на коленях...
Лера замерла под столом, прижимая к груди кусок чёрствого хлеба. Из кухни доносились хриплые голоса, звон бутылок, матерные слова, выкрикиваемые так громко, что стены, казалось, содрогались.
— Да ты, бл…, совсем охренела! — проревел папин голос, и тут же раздался глухой удар, стук падающего тела.
Лера вжалась в угол, зажмурилась. «Не надо. Не надо. Не надо» — как молитву, повторяя про себя.
— Вставай, стерва! — зарычал кто-то из гостей.
— Ха-ха, да она уже не встанет!
Хохот. Грязный, пьяный, бессмысленный.
Лера приоткрыла один глаз и сквозь щель в дверях увидела маму. Та лежала на полу, растрёпанная, с синяком под глазом, а над ней стоял папа — высокий, с красным от водки лицом, сжимая в кулаке её волосы.
— Где деньги, а? Где спрятала, тварь ?!
— Нету… нету у меня ничего… — мамины слова сливались в хриплый шёпот.
— Врёшь!
Ещё удар. Лера сжалась в комок.
Зимой в их квартире было холоднее, чем на улице. Батареи давно остыли, окна не закрывались, и ветер гулял по комнатам, завывая в щелях. Лера сидела на кухне, завернувшись в старый папин свитер, и пыталась согреть пальцы над газовой конфоркой.
— Мама… я есть хочу… — прошептала она.
Мама лежала на диване, укрытая грязным пледом, и смотрела в потолок мутными глазами.
— Отстань… — пробормотала она.
— Но я…
— Я сказала, отстань! — мама резко села, и Лера инстинктивно отпрянула.
Но мама не ударила. Она просто достала из-под подушки смятый полтинник и сунула его Лере.
— Купишь себе хлеба… И не лезь ко мне.
Лера кивнула и побежала в коридор, натягивая рваные ботинки.
В тот день, когда за ней пришли, мама была в особенно плохом состоянии. Она сидела на полу, обхватив колени, и что-то бормотала, покачиваясь.
— Мама… — Лера осторожно подошла, тронула её за плечо.
— Уйди… уйди… всё равно тебя заберут…
— Кто заберёт?
— Они… — мама закатила глаза. — Ты им не нужна… как и мне…
Дверь распахнулась.
— Лера Иванова? — на пороге стояли две женщины в одинаковых синих куртках.
Лера вжалась в стену.
— Мы из органов опеки. Собирай вещи.
— Какие вещи? — мама захохотала, и смех её был страшным, ломающимся. — У неё нет вещей!
Одна из женщин нахмурилась, подошла к Лере и осторожно взяла её за руку.
— Пойдём, девочка.
Лера оглянулась на маму в последний раз. Та уже не смотрела на неё. Она достала из-под дивана бутылку, открутила крышку, и просто отпила из горлышка.
Детский дом оказался чистым. Слишком чистым. Здесь пахло хлоркой, а не затхлостью. Здесь давали еду три раза в день. Здесь не били.
Но Лера не понимала.
— Почему они все так смотрят? — думала она, когда другие дети шептались за её спиной.
— Ты воняешь, — сказал ей как-то мальчик постарше.
Медсестра выводила вшей. Воспитательница гладила по голове и называла «доченькой».
Лера не верила.
— Они притворяются, — шептала она себе ночью, зарываясь в одеяло.
Но однажды…
Однажды она проснулась и поняла, что не ждёт удара.
Однажды она съела всю кашу и попросила добавки.
Однажды она увидела в зеркале девочку с румяными щеками.
Прошли годы.
Лера стояла перед зеркалом, поправляя белое платье. За дверью смеялись гости, играла музыка.
— Мама, ты готова? — в комнату заглянула девочка лет семи — её дочь.
— Да, солнышко.
— А бабушка придёт?
Лера замерла.
— Нет, — тихо ответила она. — Не придёт.
Но в этот раз эти слова не резали сердце.
Потому что у неё теперь была своя семья.
Своё счастье.
Своя тишина — тёплая и без осколков.