Глава II — Между оливой и кофе
Прошла неделя.
Утренние часы мелькали незаметно, пока Лейла шла по просёлочной тропке с корзиной в руках — привычно, как будто несла еду не чужаку, а брату или другу детства. Эмир ждал её каждый день. Иногда — с улыбкой, иногда — с тем невысказанным напряжением, которое носят те, кто не понимает, откуда пришли и кто они теперь.
Он уже мог сидеть, даже кое-что делать — подлатал двери в мельнице, протёр окна, привёл в порядок угол с сеном, в котором теперь по утрам гнездились ласточки. Эти ласточки стали его первым признаком мира, в котором хочется остаться.
— Я научу тебя жарить кофе, — сказала Лейла однажды, когда он попытался развести огонь, но пыхнул золой в лицо.
— Лучше скажи, что мне делать с этим… — он поднёс к свету обрывок письма, — ...если всё, что я знаю, заканчивается угрозой.
— Делать? Жить, — просто ответила она. — Каждый день — заново.
Он посмотрел на неё так, как смотрят на слова, которые хочется перечитывать.
---
Он учился быть простым. Сгибать ветки, собирать плоды, вычищать косточки из оливок, а потом сидеть на плоском камне у берега и смотреть, как лодки уходят за горизонт. Он не знал, почему иногда при виде паруса сердце заходится в грудной клетке, как птица в клетке. Или почему ночью снятся шорохи в зале с мраморным полом, блеск бокалов, выстрелы и чья-то рука, отталкивающая его прочь.
— Мне снится, что я должен был умереть, — сказал он как-то.
Лейла тихо ответила:
— Мы все что-то теряли. Иначе не остались бы здесь.
Он не знал, что сказать. Но она сказала всё нужное.
В деревне готовились к свадьбе. Племянница старика Абдула выходила замуж, и никто не имел права проигнорировать праздник — даже те, кто всю жизнь сторонился веселья. Вечером, в тёплом пыльном воздухе, на открытом дворе началась вечеринка. Столы ломились от виноградных листьев с рисом, мёда, жареного лука. Мужчины играли на сазе, женщины водили хоровод.
Лейла не собиралась идти. Но мать — та, что почти не говорила — внезапно сказала:
— Сходи. Ты ещё молода. Ему будет интересно.
Ему. Мать знала? Или просто чувствовала?
Лейла пришла позже всех, с шарфом на голове, в тёмной юбке, почти прячась в тенях. Эмир уже был там. Его позвал брат Лейлы, Кемаль, который начал подозревать, но молчал. Гости не знали, кто он, и звали «гость из Анкары». Он улыбался — сдержанно, неуверенно, но в глазах была искра.
Когда саз заиграл быстрее, женщины стали танцевать, одна за другой, руки вверх, в ритме дыхания земли. И вдруг Лейла почувствовала, как её взяли за руку.
Он стоял рядом.
— Потанцуем?
Она не умела. Или думала, что не умеет. Но он тянул её в круг, мягко, сдержанно. Она не сопротивлялась.
Он прикрыл ей лицо платком — так, как делают во время обряда «невидимой близости», когда мужчина и женщина могут коснуться, скрывшись от чужих глаз.
Они танцевали, медленно, почти не касаясь. Воздух вибрировал от музыки, но между ними было молчание. Он смотрел на неё, она — вниз, на свои руки, которые вдруг оказались в его.
Потом платок соскользнул. Она уже не пряталась.
И он наклонился и поцеловал её.
Не так, как в историях, не страстно, не бурно. Просто — как дыхание. Легко, осторожно. Как будто спрашивал: можно?
Она не ответила. Но не отступила.
А он понял — этого было достаточно.
На следующий день она снова нашла его с газетой в руках. Он рассматривал лицо на снимке — Хакана Ялчина.
— Похож, правда? — сказал он. — Даже слишком.
— Это не ты, — сказала она быстро. Слишком быстро.
Он усмехнулся.
— Я видел сон. Там были зеркала. И в одном из них я… я такой. В белой рубашке, с кольцом. Но знаешь, что странно?
— Что?
— Мне страшно, когда я смотрю на этого человека. Как будто он сделал что-то ужасное.
Лейла взяла у него газету, скомкала.
— Может, тебе просто не стоит это вспоминать?
Он смотрел на неё. Долго. Слишком долго.
— Или тебе страшно, если я вспомню?
В её сердце что-то щёлкнуло. Она отвернулась.
— Мне страшно, если ты уйдёшь.
Молчание между ними было, как шов на ткани: натянутый, тонкий, чуть потянешь — и порвётся.
Он подошёл, взял её за руку. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от работы.
— Пока я не вспомнил, кем я был, я точно знаю, кем я стал.
— И кем же?
— Тем, кто не может больше жить без этих рассветов. Без запаха кофе на песке. Без тебя.
И она прижалась к нему лбом, закрыла глаза и впервые за долгое время — заплакала.
Не от страха.
От того, что впервые кому-то было до неё дело.
---
Продолжение следует...