18 мая 1931 года Марина Цветаева пишет письмо, адресованное ее хорошей парижской знакомой Саломее Гальперн:
Дорогая Саломея! Можно в спешном порядке попросить Вас об иждивении: шьется – с грехом пополам – платье (из бывшего, далеких дней молодости, к счастью длинного – платья вдовы посла Извольского*. Красного (платья, а не посла!) и нужно на днях за него платить.
Дикая жалость, что Вас на вечере не будет, ибо – Христом Богом, умоляю: до 30-го никому ни слова – читать буду:
История одного посвящения – то есть:
«Уезжала моя приятельница в дальний путь, замуж за море» – разбор и пожжение бумаг – то же по инерции у меня дома – и, – налету уже жгущей руки – что это такое?
Печатное – большое – кем-то вырезанное. и:»» «»
...Где обрывается Россия
Над морем черным и глухим...
II
Г<ород> Александров Владимирской губернии. Лето. 1916 год. Народ идет на войну. Я пишу стихи к Блоку и впервые читаю Ахматову.
У меня в гостях Осип Мандельштам. – Эпизоды – (прогулка по кладбищу, страх быка (теленка), М<андельшта>м и нянька, М<андельшта>м и монашка и т. д.) – Отъезд. – Из Крыма стихи:
...Не веря воскресенья чуду…
III
Читаю газетную вырезку с описанием как, где и кому написаны эти стихи. Оказывается – очень хорошенькой, немножко вульгарной женщине-врачу – еврейке – на содержании у армянского купца.
В Крыму (вместо Коктебеля, места совсем особого, единственного, дан Крым Ялты и Алупки). Местное население показывает М<андельшта>му свиное ухо (NВ! В Крыму! На добрую четверть состоящем из евреев!). И так далее. И вот, строка за строкой – отповедь.
Заключительные строки:
– Не так много мне в жизни посвящали хороших стихов и, главное, не так часто вдохновение поэта – поэтом, чтобы мне это вдохновение уступать так даром зря (небывшей) подруге (небывшего) армянина.
Эту собственность – отстаиваю.
Автора фельетона – угадываете. Нужно думать – будет в зале. Поделом.
Да, еще такая фраза:
– Если хочешь писать быль, знай ее. Если хочешь писать поэму – жди сто лет либо не называй имен.
Вот потому-то и жалею, что Вас, милая Саломея, не будет, ибо в 2-ой части дан живой М<андельшта>м и – добро дан, великодушно дан, если хотите – с материнским юмором.
Очень, очень прошу – до вечера ни слова, пусть будет сюрприз.
Обнимаю Вас и люблю.
МЦ.
Пишите о жизни, здоровье, летних планах. Когда думаете в Париж?
***
Никто ничего не отнял, –
Мне сладостно, что мы врозь!
Целую Вас через сотни
Разъединяющих верст.
Я знаю, наш дар – неравен,
Мой голос впервые – тих.
Что Вам, молодой Державин,
Мой невоспитанный стих!
На страшный полет крещу Вас:
Лети, молодой орел!
Ты солнце стерпел, не щурясь, –
Юный ли взгляд мой тяжел?
Нежней и бесповоротней
Никто не глядел Вам вслед
Целую Вас – через сотни
Разъединяющих лет.
12-го февраля 1916 г.
Из Москвы в Петербург
О. Мандельштаму – МЦ.
(NB! Я не знала, что он – возвращается)
Предыстория очерка
Поводом к написанию очерка и затеей с творчестким вечером Марины Цветаевой, для которого так спешно шьется платье, и письмом к Саломее Гальперн, — послужила публикация в парижской газете «Последние новости» в феврале 1930 года.
В газете напечатали воспоминания поэта Георгия Владимировича Иванова (1894—1958) под названием «Китайские тени». В 1931 году Иванов выпустил сборник «Розы» – первую книгу, созданную им в эмиграции и изданную в Париже. Книга принесла поэту популярность, и позже он говорил, что сборник «Розы» отражает «самое ядро моей поэзии».
Но вернемся к воспоминаниям Иванова. Известный факт, что Марина Цветаева газет не читала, но каким-то образом она узнала об этой публикации. Если точнее, то в ее руки попала злополучная вырезка из газеты.
Возмущению Цветаевой не было предела. Именно поэтому она воспоминания Иванова назвала "фельетоном", так как содержали они сведения недостоверные и лживые подробности неприглядной жизни Мандельштама в Крыму, в доме Максимилиана Волошина. А дополнял содержание выразительно развязный саркастический тон этих "воспоминаний". Впрочем, это было весьма характерно для него. Еще в юности Иванов пробовал себя в качестве критика и позволил себе назвать "ничтожеством" бельгийского писателя Мориса Метерлинка, Нобелевского лауреата 1911 года. А уж в эмиграции он решил заявить о себе как о критике громогласно. По-настоящему. Поэтому он не скупясь реальные события и факты щедро смешивал с легендами и слухами, сплетнями и собственными фантазиями. Разумеется, это вызывало резкую негативную реакцию его современников. Не только Цветаевой. Но и Анны Ахматовой, и Надежды Мандельштам, жены поэта Осипа Мандельштама и других.
Впрочем, еще большее возмущение Цветаевой вызвали домыслы Иванова, что лирическое стихотворение Манднльштама якобы адресовано «очень хорошенькой, немного вульгарной брюнетке, по профессии женщине-врачу» и, само собой разумеется, было «написано до беспамятства влюбленным поэтом»...
Можно лишь догадываться до какой степени разгневал Марину Ивановну этот пасквиль Иванова, если она написала:
циничная ложь, но я ещё жива, я дам отповедь...
Ещё раз говорю всем пишущим - или пишите правду или ждите 100 лет.
Собственно, именно за эту прямоту и непримиримую позицию Марину Цветаеву невзлюбила большая часть парижской эмиграции во главе с Зинаидой Гиппиус (1869-1945), которая под разными псевдонимами травила Цветаеву в эмигрантской прессе.
Хотя очерк Марины Ивановны мог бы называться по аналогии с «Мой ответ Мандельштаму», например, «Мой ответ Иванову», она в письме к Саломее Гальперн тактично не называет его имени... То есть — говорит Цветаева и поступает последовательно — и сама следует своему собственному совету...
О первом публичном прочтении этого очерка Марина Ивановна напишет:
"Цветом была — флаг, станом была — древко"
На Марине Цветаевой было платье красного цвета, и так поспешно перешиваемое к творческому вечеру, одолженное у матери другой ее приятельницы и соседки по парижскому пригороду Медону Елены Извольской*, которая проживала неподалеку от Цветаевой. А до этого это платье почти 30 лет пролежало в сундуке.
Впрочем, я нашла чудесное воспоминание об этом вечере и еще опубликую его.
Примечание:
* Родители Елены Извольской:
- отец – Извольский Александр Петрович (1856 – 1919) – дипломат, министр иностранных дел Российской империи 1906 – 19010; посол во Франции в период 1910 – 1917.
- мать – Маргарита Карловна, урожденная баронесса Толль (? - ум. в 1942 г. в США).