Первое выступление на «Фестивале искусств» стало для меня испытанием не сцены, а тишины. Не самого выхода к микрофону, а тех тридцати дней, когда я каждый вечер пробиралась в конференц-зал юрфака — торжественный, требовательный, с эхом, которое подхватывало мои стихи и разбрасывало их по углам, будто конфетти. Я говорила в большой зал, будто тренировала не голос, а смелость. «Если повторять слова сто раз, они перестанут дрожать», — думала я, но ошибалась. За неделю до выступления страх вырос до нелепости. Мозг, как непослушный ребенок, выкрикивал: «Родители увидят, как ты запнешься! Преподаватели подумают, что стихи — слабые! У тебя не получится передать зрителю то, что ты хочешь! Микрофон замолчит, и ты останешься одна, как дурочка, с открытым ртом!» Я пыталась глушить эти мысли повторением текста, но, когда до выступления осталось три дня, сдалась — будто внутри села батарейка. И тогда я вспомнила Татьяну Доронину, точнее, как она настраивалась на выступление. Перед выход