За те десять с лишним лет, что будут связаны для Трифонова с Большой Калужской, и произойдет его формирование как писателя. Еще до выселения из Дома на набережной он начал ходить в местный Дом пионеров, занимаясь поначалу в географическом кружке, а затем в литературном, где будут обнародованы его первые литературные опыты. Где могла находиться новая школа Юрия Трифонова? Ее здания уже нет, как и самой Большой Калужской улицы, зато осталось описание: «Я живу на окраине, где новые дома стоят вразброс, напоминая громадные одинокие сундуки, и хожу в школу в здании старой гимназии, теперь этого здания нет, на его месте стоит фиолетово-зеленый небоскреб Комитета стандартов. Напротив школы, через улицу, прячутся за оградой, за деревьями — они прячутся и поныне, как прятались двести лет назад, — скучные, нищенской желтизны каменные дома больницы» (из романа «Время и место»). Стояла бывшая гимназия в районе современного дома 9 по Ленинскому проспекту.
В упомянутом романе Большая Калужская улица и соседние районы (Якиманка и Большая Полянка) встречаются в тексте не раз. Отразилось в романе и военное детство писателя. В августе 1941 года Трифонова вместе с его достигшими совершеннолетия сверстниками зачисляют в комсомольско-молодежную роту противопожарной охраны Ленинского района города Москвы. Но с немецкими «зажигалками» ему предстоит сталкиваться недолго. Уже в ноябре обстановка под Москвой серьезно осложняется. С бабушкой и сестрой они эвакуируются в Ташкент, где Юрий и оканчивает среднюю школу в июне 1942 года. Его трудовой стаж начинается на строительстве Чирчикского водного канала и на Ташкентском чугунолитейном заводе.
Возвратившись поздней осенью 1942 года из эвакуации, Трифонов поедет не на Большую Калужскую, а на Страстной бульвар, к бабушкиной сестре, что нашло отражение в романе «Исчезновение». На Страстном бульваре, в д. 4, Юрий Трифонов прожил до 1943 года, вновь окунувшись в атмосферу так любимого им Бульварного кольца, вернувшись ненадолго в обстановку раннего детства. По причине сильной близорукости мобилизации Трифонов не подлежал. И с ноября 1942 года он трудился на оборонном заводе «Знамя труда». «Вначале работал чернорабочим, потом получил специальность слесаря, был диспетчером цеха, техником по инструменту, редактором заводской газеты», — вспоминал он подробности своей биографии. Цеха завода «Знамя труда» стояли на Ленинградском проспекте, в самом его начале.
А весной 1943 года приезжают в столицу из эвакуации и бабушка с сестрой. И вновь семья воссоединяется на Большой Калужской улице. Но московские бульвары никуда от него не делись, Бульварное кольцо (по правде сказать, полукольцо) не отпускает его. Теперь он здесь учится — на заочном отделении Литературного института имени Горького с осени 1944 года. Вырос его «литературный» авторитет и на заводе: девятнадцатилетнего Юрия Трифонова назначают замредактора заводской многотиражки «Сталинская вахта». Опыт хоть и небольшой, но для советской многостраничной анкеты важный. Теперь можно смело указывать, что, мол, даже руководящую должность занимал. Правда, в этой же анкете он «забыл» отметить про репрессированных родителей, что впоследствии все равно придется признать. В заводской газете трудился Юрий Валентинович недолго. Спустя год, в сентябре 1945-го, Трифонов перевелся на очное отделение Литинститута — и прощай, оборонный завод.
«Летом сорок четвертого, — вспоминал он, — я пришел во двор старого особняка на Тверском бульваре, поднялся по выбитым каменным ступеням на второй этаж и отдал три тетради своих сочинений секретарю приемной комиссии. Никто меня не рекомендовал. Отчего-то была глупая уверенность, что меня непременно примут. Я писал стихи под Маяковского, мне они казались превосходными... В виде довеска, совершенно необязательного, я прибавил к своим поэтическим творениям небольшой рассказ, страничек на двенадцать, под названием — бессознательно украденным — “Смерть героя”». Месяц спустя его обрадовали: «Стихи так себе, а рассказ понравился председателю приемной комиссии Федину... Вы можете быть приняты на отделение прозы» (из «Воспоминаний о муках немоты»). Какое счастье, что абитуриент Трифонов «пришпилил» еще и рассказ!
Итак, вновь родной Тверской бульвар! Дом № 25, известный как Дом Герцена (в 1812 году в этой усадьбе, в поздние годы значительно перестроенной, родился Александр Герцен, владение принадлежало его родному дяде). В середине XIX века хозяином был уже другой хороший человек — дипломат Дмитрий Свербеев, создавший литературный салон. По пятницам здесь собирался весь цвет русской литературы — Гоголь, Чаадаев, Аксаков, Баратынский и другие. Спустя столетие, в веке двадцатом, в одной из многочисленных каморок усадебного флигеля доживал свой трудный век Андрей Платонов. Преемственность неплохая.
Литературный институт той поры явился тем замечательным источником, откуда уже вскоре бурно и полноводно потекла река советской послевоенной литературы. Кто в это самое время ходил по его коридорам, сидел вместе с Трифоновым в аудиториях, стоял в очереди в гардероб, чтобы сдать свою нехитрую одежду (а у иных, кроме шинели, ничего и не было)? Список этот огромен и далеко не полон: Эдуард Асадов, Григорий Бакланов, Борис Балтер, Юрий Бондарев, Константин Ваншенкин, Евгений Винокуров, Расул Гамзатов, Инна Гофф, Юлия Друнина, Григорий Поженян, Виктор Розов, Владимир Соколов, Владимир Солоухин, Николай Старшинов, Владимир Тендряков, Сергей Орлов, Фазиль Искандер, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский и многие-многие другие... Согласитесь, более представительную «делегацию» вряд ли можно себе представить и по степени таланта, и по разнообразию его приложения. Когда еще в истории русской литературы в одном месте несколько лет подряд собиралось столько одаренных людей? В каком здании?
Талант просыпался у многих далеко не сразу. Будущих классиков советской литературы никто еще не знал ни в лицо, ни по названиям их произведений. Лишь немногие смогли сразу и ярко заявить о себе. И это прежде всего Юрий Трифонов. «Теперь война кончилась, и среди бушлатов и кителей кургузые гражданские пиджачки выглядели сиро. Но к нему это не относилось. Он уже утвердил себя, удачно выступив на семинаре Федина... Великое дело — заявить о себе. Утвердиться. Он уже утвердился, в отличие от тех, в морских бушлатах и армейских гимнастерках. Здесь, на мирном полигоне, они выглядели в сравнении с ним необстрелянными новобранцами» — так вспоминала Инна Гофф. Никто лучше, нежели коллеги, не скажет, ибо им слишком хорошо известно, «из какого сора» что рождается.
За признанием сокурсников последовало и «официальное» признание литинститутского начальства: в 1947 году Трифонов стал получать персональную стипендию имени В.Я. Шишкова. Практически студент-отличник! И получал по праву. Теперь логично было ожидать взятия новых творческих вершин. Старшие товарищи поощряют талант Трифонова — тот же Константин Федин. Выходят первые публикации в газетах и журналах. Молодой и ободренный прозаик берется за повесть о своих современниках-студентах. Это было тогда популярно и востребовано: писателей, композиторов, художников призывали создавать произведения, персонажи которых живут бок о бок с ними, созидая и трудясь. Чтение избранных глав — так сказать, суд общественности — состоялось в ноябре 1948 года на семинаре Константина Паустовского. «B ту пору чтение и впрямь несло в себе некий заряд, подобный атмосферному электричеству... Он читал неторопливо, размеренно, несколько скучным голосом. И это было резким контрастом с тем, о чем он читал. И тем, как это было написано, — нам казалось, что блистательно... Юркина повесть показалась мне многообещающей. Такую вещь послушаешь — и заражает, хочется писать... Тогда был его триумф. Юра был бледен. Красные пятна на лице подчеркивали бледность. Значит, волновался...» — пишет Инна Гофф. Было отчего волноваться — отец-то расстрелян, но об этом пока никто не знает.
Оглушительный триумф Юрия Трифонова, а точнее, его «Студентов» был еще впереди. В 1949 году он окончил Литинститут, продолжая работать над повестью, в начале 1950-го поставив последнюю (как ему казалось) точку. «Зима пятидесятого года. Сейчас ту зиму ощущаю совсем иначе, чем ощущал тогда. Если уж говорить о времени, то оно похоже на нас. Я был молод, крепок, подымал двухпудовые гири, и мне казалось, что так же молодо, крепко и способно поднимать небывалые тяжести время. Это был, конечно, верхний слой моего мироощущения, под которым находился другой слой — там тлело все горькое, что пришлось испытать за последние тринадцать лет и что как будто не оставляло надежд, — но под этим горьким находился еще один слой, еще более задавленный и скрытый, который все же грел меня странным и почти необъяснимым теплом», — читаем в «Записках соседа».
Теперь настала пора искать редакцию московского журнала, который мог бы напечатать повесть. В «Октябре» не получилось, в «Знамени» тоже. Зато членом редколлегии «Нового мира» числился Федин, руководивший семинаром в Литинституте. Он жил в Лаврушинском переулке, куда и отправился Трифонов. Не читая рукописи (две пухлые папки в пятьсот листов!), Федин позвонил Александру Твардовскому: «Читается с интересом!» Трифонову стало обидно: «Когда я принес гигантский плод полуторагодичного каторжного графоманского труда — бывали дни, особенно минувшей осенью, в сентябре, на даче в Серебряном, где я жил один, когда выходило по пятнадцати страниц в сутки! — мой учитель даже не развязал тесемок на старых, из желтого глянцевитого картона папках». Что поделаешь — у классиков всегда так мало свободного времени...
Не прошло и двух недель после того, как курьер из «Нового мира» забрал рукописи Трифонова, из редакции пришла телеграмма: «Прошу прийти в редакцию для разговора. Твардовский». Трифонов волновался даже сильнее, чем в тот день, когда еще студентом читал главы в Литинституте. В ту пору редакция находилась в д. 7/1 на Пушкинской площади. Встреча с Твардовским стала судьбоносной — Трифонов и предполагать не мог, насколько близко и часто предстоит им общаться, ибо два писателя станут соседями по поселку в Красной Пахре. И даже звонить не придется: разделять их будет лишь простой забор-штакетник.
В конце 1950 года повесть была опубликована, родив для читательской аудитории нового прозаика. «Моя жизнь изменилась. Внезапно я стал известным писателем. Теперь сомневаюсь: писателем ли? Но тогда, конечно, не сомневался ни минуты. Обрушились сотни писем, дискуссии, диспуты, телеграммы с вызовом в другие города», — вспоминал Трифонов. Будто вся страна захотела своими глазами увидеть автора «Студентов». Начались бесконечные встречи с читателями, собиравшие тысячи человек, — в московских институтах, на заводах и фабриках. Одну из таких, проходивших в клубе автозавода имени Сталина на Восточной улице, д. 4, корп. 1, Трифонов вспоминает, это была встреча с редакцией «Нового мира», приехал и Твардовский. Тогда он сказал Трифонову: «А жениться не думаете?.. А жениться надо рано. Я рано женился...»
Завет Твардовского Трифонов исполнил уже скоро — в мае 1951 года он взял в жены Нину Алексеевну Нелину, оперную певицу и солистку Большого театра Союза ССР. Это была достойная партия для новоиспеченного лауреата: Сталинская премия 3-й степени была присуждена автору «Студентов» незадолго до свадьбы в марте 1951 года. Тот год стал счастливым для Юрия Валентиновича во многих отношениях. Его инсценированная повесть была поставлена на сцене театра имени Ермоловой, что по сей день находится на Тверской улице, д. 5/6. Молодой драматург с интересом наблюдал за репетициями. «Студенты» вышли отдельной книгой, начался их перевод на иностранные языки. Но самое главное — родилась дочка, назвали ее Ольгой. Женитьба определила и новый московский адрес — Верхняя Масловка, д. 15, кв. 59. Здесь жил тесть — художник А.М. Нюренберг.
На адрес этот я наткнулся в Российском государственном архиве литературы и искусства, где хранится личное дело Юрия Трифонова — «слушателя сценарных мастерских», заполненное 21 октября 1955 года. Юрий Валентинович отвечает на подковыристые вопросы: «Какими языками владеете?» — «Немецким». «Пребывание за границей?» — «Венгрия, туристическая поездка». «Отношение к воинской обязанности и воинское звание?» — «Военнообязанный рядовой необученный». А вот и рабочий стаж: «Завод № 124. Москва. 1942 октябрь — 1945 август. Слесарь, техник по инструменту, диспетчер цеха, редактор заводской газеты». Автобиографии хватило на один бумажный лист, из нее мы узнаем, что Трифонов после «Студентов» пробовал силы в драматургии — «пьеса “Художники” была поставлена в театре имени Ермоловой. Материала для создания пьесы было кругом предостаточно — на новой квартире его окружали исключительно живописцы.
После коммуналки на Большой Калужской Юрий Валентинович попал в совершенно иную обстановку: в Городок художников, создание которого началось на Верхней Масловке в 1930 году на месте сгоревшей кинофабрики «Межрабпомфильм». Все здесь было приспособлено для того, чтобы художники творили, не выходя за пределы городка. В периодике того времени прямо указывалось, что это будет «Московский Монпарнас». Огромное количество художников проживало здесь в разное время, и Трифонов мог своими глазами наблюдать их повседневную жизнь. Что он и описал в романе «Опрокинутый дом».
Дочь писателя Ольга Юрьевна рассказывает: «Когда меня принесли из роддома в квартиру на Верхней Масловке, то сначала заворачивали в вату... Поскольку мастерская не отапливалась, зимой там всегда было прохладно. К тому же там было во всю стену окно... Меня оставляли специально у окна, чтобы дышала свежим воздухом». Сам же Юрий Валентинович свидетельствовал: «Комната была одновременно мастерской. Все знакомо, как везде, как в старых мастерских в доме художников на Верхней Масловке, где я прожил пять лет: гипсы, подрамники, кушетка, запах краски, электроплитка, на которой стоял чайник» (из книги «Как слово наше отзовется»).
Вскоре в жизни страны произошли кардинальные изменения, приведшие к реабилитации репрессированных и развенчанию так называемого культа личности. Реабилитируют вернувшуюся из ссылки мать писателя, а отца посмертно. Начавшаяся эпоха «оттепели» так же противоречива, как и погодное явление, перемежаясь с заморозками. Юрий Валентинович в эти годы не сидит на месте, не однажды выезжает он в Среднюю Азию, собирая материал для новой книги. Большое место в его жизни играет спорт — недаром первое свидание своей жене он назначил у стадиона «Динамо», где в дни проведения футбольных матчей яблоку негде упасть. Футбол любили все — и простой народ, и начальство, и писатели, и читатели. Это была объединяющая разные слои общества страсть. Трифонов в качестве спортивного корреспондента московских газет выезжает на международные состязания за границу.
Благодарю Вас за внимание, как пишут в таких случаях, не забудьте подписаться на мой канал и лайкнуть. 😊 С уважением, Александр Анатольевич Васькин - писатель, культуролог, историк Москвы, автор и ведущий программ на радио "Орфей". Сайт: александр-васькин.рф , YouTube-канал: Александр Васькин Телеграмм-канал: Александр Васькин
москва
васькин
история москвы
культура
Трифонов