Выздоровление протекало постепенно: солевые ванны, антидепрессанты и, самое главное, глубокий сон. Как же давно я не видел своего совсем чистого тела! Обострение продержалось почти полтора года. А дальше, как гласит японская мудрость, быстро – это медленно и без перерыва.
– У тебя будет в среду свободный вечер? – позвонил как-то мой давний знакомый. – Я улетаю, но у меня куплены билеты на концерт. Место не очень, но все-таки там важнее слушать, а не видеть.
– Я очень хочу. Ни разу не был на симфоническом концерте.
– Вот и послушаешь! Отправлю тебе код билета.
– Не потеряюсь.
– После позвонишь и расскажешь о своих впечатлениях.
Я много раз проходил мимо этого зала. На площади перед ним играл музыкант. Хриплый голос. Ритмичные удары по струнам. Пьяные танцы слушателей.
Я дождался однокурсницу, которую пригласил на концерт. Мы вошли. Тяжелую дверь открывал всем телом, все так же, как мне и рассказывали. В фойе ажиотаж, сегодня, наверное, будет что-то очень известное. Мы поднялись по лестнице до своего этажа. Раздался необычный звонок, и все начали входить в зал. Мы на балконе. Другое пространство.
Третий звонок. Ждем выхода оркестрантов. Аплодисменты. Настройка инструментов. Рывок по струнам скрипки. Протяжное движение смычком по виолончели. Тяжелый «бум» пальцем по контрабасу. Резкие звуки духовых. Медленно гаснет свет в зале. Выходит дирижер. Взмах руки и…
Музыка захватила и повела за собой. Все быстро менялось. Мелодия звучала внутри. Я вздрагивал и напрягался всем телом от ударов по барабану и мгновенно успокаивался нежным дыханием флейты. А как же завораживали диалоги музыкальных инструментов. Они как бы рассказывали друг другу свои истории, где-то спорили, где-то ругались и мирились. Звуки пылали и торжествовали или вдруг шепотом делились сокровенным, будто в ночи. И только для меня.
Я летал в этом пространстве. Я уставал. Я хотел отдохнуть. Но очередные звукосочетания заново цепляли и затягивали. Что-то глубоко запрятанное во мне неожиданно открывалось.
Мы сидели за круглым столиком в кафе после концерта. Она совсем не изменилась, все такая же улыбчивая и, как всегда, со своими непростыми вопросами. Я прислушивался к ней, полагая, что она лучше и понимает, и чувствует меня.
– Ты ведь был очень энергичным человеком, постоянно ставил перед собой реальные цели и много над этим работал, – начала Яна разговор и заказала капучино без кофеина и бутылку воды.
– Да, энергии всегда было очень много. Никогда не понимал людей, которые говорили, что у них нет сил. Смотрел на них даже с презрением. Считал их лентяями, ни к чему не стремящимися. Когда вылечился в первый раз, подумал, что уже все прошло, и вел себя как прежде. Болезнь же возникла заново, да еще в более агрессивной форме. Стал чувствовать чужой оценивающий взгляд, на который раньше никогда не обратил бы внимания. Захватил эгоцентризм. Чистая паранойя. Все это меня полностью изматывало.
– Я это прекрасно могу понять. Ты очень сильно пережимал и был неразумно строг к себе… По отношению к другим такого не замечала, – произнесла она, и я почувствовал ее заинтересованность.
– В эти минуты бессилия боролся, пытаясь сломать реальность. Да, разрушить и уничтожить… Только на все эти действия была роковая импотенция. Смирился и безнадежно опустил руки.
– И что же ты понял? До чего докопался? – спросила она.
Неужели ей действительно все это интересно?
– Главное, внутри стал честен с собой. Я прокаженный до конца, и это без всяких иллюзий.
– Ты, главное, и здесь не пережми. А то будешь искать похожее состояние в чем-то другом. Обычно это заканчивается серьезным срывом и депрессией.
– Знаешь, а диагноз мне поставили. Хроническая депрессия. Говорят, что эта болезнь приобретает вселенские масштабы. У тебя никогда не было чего-то похожего?
– А ты думаешь, я просто так пью капучино без кофеина? Пытаюсь сама найти ответы и к врачу еще не собираюсь. Я все-таки человек приземленный, умею останавливаться.
– А со мной начало происходить что-то, неподдающееся рациональному мышлению. Чувственный мир стал тоньше. Он будто наполнен чем-то большим и необъятным, словно есть еще одно дно или даже их несколько. Я постоянно пытаюсь в этом разобраться.
Мы вышли после концерта и разговора в кафе. Тяжелую дверь стало проще отталкивать. Я проводил Яну. «Спасибо, что дал возможность немного заглянуть внутрь. Береги себя! Увидимся», – сказала она на прощание. Яна ушла, а мне нужно было успеть на полуночную электричку. Мы совсем заболтались о музыке и жизни.
Я вбежал в уходящий поезд. Здесь было немноголюдно, а в середине вагона сидела девчонка. Устроился у окна, на другой стороне через проход от нее, и начал читать книгу Томаса Вулфа. Вдруг отрываю глаза от текста и вижу, как ее хватают за ногу. А она молчит.
Оттолкнуть. Развернуться. Сбежать. Это первое, что появляется в голове, когда компания пьяных дерзких пацанов врывается в вагон электрички. Они подсаживаются к девчонке у окна.
– Эй, а куда ты едешь? – спрашивает один.
– Ой, Васян, да она тебя не слышит. На ней же наушники напялены, – второй показывает жестом, предлагая их снять.
Замереть. Сжаться. Подчиниться. Она думает, что ее все-таки оставят в покое. Но эти «пассажиры» уже надевают маску, и вместе они – порождение ничтожества. Страх в ее потупленных глазах. Но для них сейчас она еще более притягательнее, чем раньше. Пацан хватает рукой девчонку за оголенную ногу. «О, смотри, она и не против», – и подмигивает другому. Девочка не кричит и не просит о помощи. А вокруг безликие посторонние люди с телефонами.
– Убери свою руку, – вдруг громко прозвучал в вагоне мой голос.
Тишина.
– Слышь, а ты че, самый борзый?
Мы подходим лицом к лицу. Сзади слышен звук тамбурной двери. И как же я мог забыть, что все эти ходят только толпой.
Пацан оттолкнул меня. Я свалился на пол и заблокировал его тычок ногой. Быстро вскочил и ударил снизу в челюсть, он немного приподнялся на носки, но сразу обмяк всем телом, заваливаясь на сидение.
Второй резко выбросил правую руку. Я успел сдвинуться в сторону, чтобы всем своим телом коротко и сильно вложиться в его живот. Испуганная девчонка сжалась в комок возле окна. Меня резко отдернули назад за правое плечо.
Секунда. Мгновение. Удар. Я разворачиваюсь… И чувствую жжение, и что-то горячее течет по бедру. Дотрагиваюсь рукой и ощущаю, что весь бок наполняется какой-то жидкостью. Открытая ладонь. Трогаю ее еще раз, и она багровеет. Я начинаю скрючиваться и валиться на пол. Прижимаю локоть, сдавливая ладонью открытую рану. И медленно ухожу во тьму, слыша: «Не уходи! Не уходи!»
Почему-то свет. Я нашел это поле.
Мы то, что любим и можем. Мы проживаем ненужную никому жизнь. Море погубленных людей. А что делать иным? Ведь это не для всех. А как же хочется быть среди них. Мы всего лишь всполохи. У нас есть право на жизнь. Но у нас нет права на смерть.
Книга продолжала лежать на полу, на том же самом месте. Девочка подняла ее. Открыла первую страницу и начала читать…
...камень, лист, ненайденная дверь; о камне, о листе, о двери. И о всех забытых лицах. Нагие и одинокие приходим мы в изгнание. В темной утробе нашей матери мы не знаем ее лица; из тюрьмы ее плоти выходим мы в невыразимую глухую тюрьму мира. Кто из нас знал своего брата? Кто из нас заглядывал в сердце своего отца? Кто из нас не заперт навеки в тюрьме? Кто из нас не остается навеки чужим и одиноким? О тщета утраты в пылающих лабиринтах, затерянный среди горящих звезд на этом истомленном негорящем угольке, затерянный! Немо вспоминая, мы ищем великий забытый язык, утраченную тропу на небеса, камень, лист, ненайденную дверь. Где? Когда? О утраченный и ветром оплаканный призрак, вернись, вернись!
Томас Вулф