С религией в Мурюке было из рук вон. Если в старинных деревнях, ведущих свое летоисчисление со времен царя Гороха, существовала преемственность поколений и традиции, глубоко завязанные на религиозных праздниках и обрядах, то Мурюк представлял собой сборную солянку из аборигенов, местных русских, перебравшихся в Сибирь в незапамятные времена, ссыльных всех национальностей и ВОХРы, этих ссыльных охраняющей. Были ещё немногочисленные старообрядцы, но те жили очень замкнуто, в поселке их считали слегка чокнутыми, и в особенности их вероисповедания особо не вникали. Атеистов в Мурюке тоже не было. Юный атеист-комсомелец, попадавший в Мурюк, оставался таковым ровно до первой встречи с меховой бабой на окраине, а там уж пальцы сами складывались в щепоть, повинуясь, видимо, врождённому навыку, и неверующему Фоме приходилось вносить коррективы в существующую у него доселе картину мира. Было у нас в поселке пару шаманов, одна ведьма, большая семья лютеран и один баптист, сосланный за религиозную пропаганду. Вот и все, чем мог похвастаться маленький таёжный поселок. Общее же мировоззрение можно описать просто: есть советская власть, построившая лагеря, есть места, типа Мурюка, где наряду с советской властью существует бесовщина, этой властью неучтенная и нерегламентированная, и есть свод простых бытовых правил, позволяющих простому человеку сосуществовать и с той, и с другой властями. И если в некоторых случаях требуется вывешивать красный флаг, а в других устраивать пляски с бубнами, то ведь никакого противоречия здесь нет, это же вещи одного порядка, ведь так?
А всё это я к тому, что мурюкский крестовый поход не имел никакого отношения ни к кресту, ни к христианству в целом, и получил такое прозвание исключительно с лёгкой руки моего одноклассника Ванюшки Шварца. В тот год мы как раз изучали средневековую Европу.
Подполковник Редкозубов в нечисть не верил. Нечисть тоже не могла поверить в реальность столь картонного сказочного персонажа и не спешила предстать пред светлы очи начлагеря. Три года прожил в Мурюке подполковник в относительном спокойствии, не желая слушать "бабские побасенки" и высмеивая тех, кто готов был поклясться на партбилете, что встретил в тайге черта, пока не забрел однажды на большое болото, где был пленён и обесчещен разгулявшимся болотником. Такого, полагавший себя Законом Тайги, Редкозубов спустить не мог.
Решил Редкозубов идти войной на таежную нечисть. Основательно подготовился. Обошел всех баб, торговавших самогоном, запретив им под угрозой статьи отпускать товар солдатам срочникам, служившим в охране лагеря. Инспектировал арсенал. Провел политинформацию с личным составом, обрисовав новый курс развития. Снял с дальних лесозаготовительных командировок весь спецконтингент с охраной. Вышагивая как Наполеон, если, конечно, допустить, что Наполеон мог быть тощим и длинным, как каланча, перед рядами выстроившихся на утреннюю проверку мужиков в одинаковых черных телогрейках, поминутно снимая фуражку и промакивая лысину большим алым платком, Редкозубов толкнул пламенную речь о том, что нечисть, расплодившаяся без счету в тайге, стягивается к поселку, беря его в петлю, видимо, выбрав Мурюк плацдармом в войне против всей нашей Родины, Партии и Советской власти, являя собой несомненную угрозу существующему миропорядку. И их, мужиков, и самого Редкозубова, обязанность, да что там, Священный Долг перед Родиной, эту угрозу обезвредить.
Мужики послушали, покивали для порядка, решив, что допился начальник до белой горячки, и собрались было расходиться на работы, когда, вместо нарядов с предписанием, им выдали топоры и начали разбивать на отряды. Русский человек (я сейчас не о национальности, а о духе) весьма терпим к великим и безумным идеям другого русского человека. Сие утверждение вдвойне справедливо, если этот другой — начальник. Чем выше должность идейного вдохновителя, тем меньше критиков находится, готовых его осудить. Главнее Редкозубова начальников в Мурюке не было. И Кемерово, и Москва — где, а Редкозубов здесь, рядом, первый после бога. Да и что греха таить, денёк отдыха на свежем воздухе, пусть и в погоне за пьяными чертями подполковника, это не то же самое, что день на лесоповале. Одним словом, спецконтингент с энтузиазмом воспринял новость о предстоящей охоте на ведьм.
Солдатня, более обеспокоенная невозможностью купить самогонки, отреагировала вяло. Им-то что? Они люди подневольные. Скажут охранять, будут охранять, скажут воевать — что ж, не хотелось бы, конечно, на трезвую голову, но надо так надо.
Мнением своих миньонов-офицеров Редкозубов даже не поинтересовался. А те, привыкшие к самодурству начальника и надеявшиеся отсидеться где-нибудь под шумок, особо и не выступали.
Местные, все как один, участвовать отказались наотрез. По опыту зная, что увещевать Редкозубова бесполезно, сил тратить не стали, лишь глубже пролегла морщинка на лбах у мужиков, а бабы, поджав губы, заперли ребят в хатах, строго наказав на улицу не ногой. В двух концах поселка развели в каменных очагах огонь, и шаманка из шорцев и ссыльный ненец, по старости освобожденный от общих работ, готовились к камланию. И лишь в Глухариху словно бес вселился. Второй раз за жизнь видели жители, как быстро умеет перемещаться старуха. Прибежав к высоким бревенчатым лагерным воротам, бабка впала в неистовство, кричала, топала ногами и звала начальника. А когда тот вышел на крик, осыпала его проклятиями и плюнула в лицо. Поведение старой ведьмы лишь укрепило начальника в правильности и своевременности предстоящего мероприятия.
Стояла ранняя сибирская осень, когда прозрачный до хрустальности воздух уже пропитан лёгкими ароматами тлена, дни ещё теплые, а ночью дорожная грязь схватывается ломкой, хрустящей под сапогами, корочкой узорчатого льда. Хорошая, красивая пора. Тайга стоит нарядная, будто дает полюбоваться собой напоследок перед тем, как укроется двухметровой пуховой периной снегов и затихнет, уснет на полгода до весны. Что-то надвигалось. Это чувствовали притихшие куры на насестах, беспокойно поднимали носы, нюхая ветер, непривычно молчаливые лайки. Уроки отменили по особому распоряжению, но улицы были пусты — не было слышно криков поселковой ребятни, никто не спешил к пекарне за хлебом или навестить соседа. Замер поселок в ожидании великих потрясений. И те не заставили себя долго ждать.