Свечи горели тускло, их пламя дрожало от холодного ветра, проникавшего сквозь щели в окнах. Двенадцатилетний Петр Алексеевич, только что объявленный императором всероссийским, смотрел на тело покойной Екатерины с застывшим выражением лица.
Рядом стояли сильные мира сего — Меншиков, Остерман, Долгорукие. Но мальчик не замечал никого. Его ладони предательски дрожали, и он спрятал их в широкие рукава кафтана.
— Ваше императорское величество, — прошелестел Меншиков, склоняясь в поклоне. — Пора приступать к государственным делам.
Петр вскинул голову. Эти странные, чужие слова «ваше императорское величество», он слышал теперь отовсюду. А ведь еще вчера был просто Петрушей, великим князем, тем, кого одни жалели, другие презирали, а третьи и вовсе не замечали. В глубине души мальчик испытывал необъяснимый страх.
Как управлять государством, если ему всего двенадцать? Он еще не успел выучить все буквы латинского алфавита, путал спряжения глаголов, а его немецкий был настолько плох, что учитель нередко швырял в него книги.
«Но зато я хорошо стреляю, — подумал Петр с внезапной гордостью. — Дед, наверное, был бы доволен этим».
Дед... При воспоминании о Петре Великом сердце мальчика сжималось. От него, грозного императора, младшему Петру достались только гнев и презрение. Внук царевича Алексея, запытанного до смерти в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, всегда вызывал у деда раздражение.
— Не понимаю, зачем вы продолжаете учить этого дурачка, — кричал Петр Великий, размахивая дубинкой перед учителями внука. — От породы Алексея не будет никакого толка!
Мальчик тогда стоял в углу, низко опустив голову и закусив губу. Никто не смел защитить маленького великого князя. Ни одна душа не попыталась утешить ребенка, оставшегося сиротой в два с половиной года, не знавшего материнской ласки.
* * *
Придворные интриганы начали действовать с первого же дня его царствования. Светлейший князь Меншиков, недавний фаворит покойной Екатерины I, немедленно объявил о помолвке императора со своей дочерью Марией. Пятнадцатилетняя девушка казалась Петру бледной тенью, неживым восковым изваянием, невыразительной и холодной.
— Мраморная статуя, — шептал Петр, глядя на свою официальную невесту. — Фарфоровая кукла.
Но кто спрашивал его мнения?
С первых же дней царствования ему дали понять, что он всего лишь марионетка в чужих руках. Светлейший князь распоряжался и финансами, и личной жизнью монарха. Императора, обладавшего абсолютной властью над миллионами подданных, держали в строжайшей узде люди, каждый из которых преследовал собственные цели.
— Ваше величество, — твердил Меншиков, — негоже вам, венценосной особе, интересоваться такими пустяками, как охота или стрельба! Вас ждут важные государственные дела!
«Интересно, — думал про себя Петр, — почему дедушка мог развлекаться, как ему вздумается, а мне нельзя? Он командовал, казнил и миловал, рубил головы стрельцам... А я, его родная кровь, должен повиноваться какому-то безродному Меншикову?»
Так формировался характер юного монарха. Постоянная опека и жесткий контроль только укрепляли в нем природное упрямство. Он становился все капризнее, все своенравнее, все жестче.
— Государь похож на своего деда в том отношении, — тихо заметил саксонский посол Лефорт своему секретарю, — что он стоит на своём, не терпит возражений и делает, что хочет.
И только когда Петр встретил молодого Ивана Долгорукого, красивого и беспутного юношу, настоящее веселье пришло в его жизнь. Вместо скучных уроков и нравоучений светлейшего князя он открыл для себя мир бездумных развлечений: бешеную скачку на лошадях, псовую охоту, пьяные пиры с прекрасными девицами сомнительного поведения.
— Ваше величество, такому юному царю, как вы, непристойно предаваться столь буйным забавам, — увещевал Меншиков, но его слова только усиливали желание Петра делать все наоборот.
* * *
Осенний дождь барабанил по окнам, смывая золото с опавших листьев. В своих покоях Петр II читал бумаги, которые ему передал Иван Долгорукий — протоколы допросов его отца, царевича Алексея. Строчки плыли перед глазами, кровь стучала в висках.
«Вопрос. Признаешь ли, царевич, что ты хотел смерти своего отца?
Ответ. Признаю. Бог видит мое сердце...»
Бесстрастные, беспощадные строки, за которыми стояли страшные муки отца. И среди подписей под этими протоколами он увидел имя Меншикова!
— Я убью его, — прошептал Петр, сжимая кулаки. — Светлейшего князя, который подписал смертный приговор моему отцу! Как смеет он распоряжаться моей судьбой?
Буря, мечущаяся в душе тринадцатилетнего мальчика, была столь сильна, что когда к нему явился верный Иван, он с трудом произнес:
— Пусть Меншиков не смеет больше появляться при дворе!
Так началось падение могущественного временщика. Вскоре последовал арест, лишение всех званий и наград и ссылка. Сперва в рязанское имение, а потом — в далекий сибирский Березов, где вскоре скончалась та самая Мария, что должна была стать императрицей, а затем и сам Меншиков, некогда второй человек в государстве после самого царя.
И никто не смел возражать Петру II. Потому что в его жилах текла кровь Петра Великого, страшного самодержца, чье имя заставляло трепетать даже самых храбрых вельмож.
* * *
— Матушка, неужели вы исчезли навсегда? — шептал Петр в темноте.
Он не помнил свою мать, принцессу Софию-Шарлотту, умершую при его рождении. Но часто представлял ее: нежную, ласковую, с теплыми руками, которые гладили бы его по голове. Образ матери всплывал в его сознании каждый раз, когда ему становилось страшно или одиноко.
А одиноко ему было почти всегда. Единственной родной душой оставалась сестра Наталья, но и она не всегда могла защитить младшего брата от жестокого мира придворных интриг.
Даже развлечения, которыми увлекся юный император, не приносили ему настоящей радости. Ему было скучно наблюдать за травлей зверей, утомительно пировать ночи напролет. Иногда, проснувшись на рассвете в чужой постели, он с ужасом смотрел на свое отражение в зеркале и не узнавал себя.
«Неужели этот бледный мальчик с лихорадочно блестящими глазами — император?» — думал он в такие моменты.
Зимним днем 1728 года в его жизни произошла еще одна трагедия — умерла Наталья Алексеевна. Горе, обрушившееся на молодого царя, было безмерным. Последняя ниточка, связывавшая его с нормальным человеческим миром, оборвалась.
— Нет никого! Никого на всем свете, кто любил бы меня просто так, а не за корону, — рыдал Петр на плече Ивана Долгорукого.
И тот, не растерявшись, тут же предложил:
— Если государю угодно найти новую опору, почему бы не жениться на моей сестре Екатерине? Она красива, умна и образованна.
Юный император как будто ухватился за эту последнюю надежду. Брак с Екатериной Долгорукой был назначен на 19 января 1730 года. И снова всё повторялось: ему навязывали невесту, родом из могущественной семьи, чтобы через нее управлять державой. Но уже никто не спрашивал, счастлив ли сам император. Да и что такое счастье для того, кто носит корону?
* * *
Тусклый январский свет едва проникал сквозь заиндевевшие окна императорской опочивальни. На богатом ложе, окруженный встревоженными медиками, лежал умирающий Петр II. Черная оспа, безжалостная к царям и простолюдинам, делала свое страшное дело.
— Его величество бредит, — шептал лейб-медик, отирая холодный пот с лица юного императора.
Петр, уже не видевший ничего вокруг, метался в горячке.
— Запрягайте сани... — прошептал он сквозь запекшиеся губы. — Я поеду к сестре Наталии...
Слезы покатились из-под его закрытых век. Он тянул руки к невидимому для окружающих образу, словно пытался ухватиться за последний лучик света.
В это самое время во дворце готовились к свадьбе императора с Екатериной Долгорукой. Богатое приданое, драгоценности, роскошное платье, всё было готово к церемонии.
Но вместо «Многая лета» молодым прозвучало заупокойное пение. 19 января 1730 года, в день своей свадьбы, Петр II скончался. Ему едва исполнилось четырнадцать с половиной лет.
Смерть молодого императора повергла в шок и смятение весь двор. Долгорукие, только что считавшие себя хозяевами положения, теперь оказались на краю пропасти.
* * *
Петр II не успел ни полюбить по-настоящему, ни возненавидеть. Его короткая жизнь была похожа на яркую падающую звезду — вспыхнула и погасла, не оставив значительного следа в истории России. Его царствование не отмечено ни великими победами, ни сокрушительными поражениями, ни мудрыми государственными актами, ни вопиющими ошибками.
Но было ли это виной мальчика, волею судьбы оказавшегося на троне величайшей империи? Человеческая жизнь — не только титулы и награды, войны и законы. Это еще и чувства, страдания, мечты.
«Не токмо что наша братья, рабы ее, а и сильные люди по струнке перед ней ходили», — так говорили в свое время о властной Анне Чернышевой. Но чтобы научиться властвовать, надо сначала научиться быть человеком. А как мог научиться этому Петр II, если с ранних лет его окружали лишь лицемерие и жестокость, предательство и обман?
«Если граф Панин, муж Машеньки, боготворил свою супругу (и неоднократно прощал), то красавец граф Чернышев к жене относился прохладно», — писали современники о неравном браке. Так же холодно относились к Петру II все, кто его окружал. Никто не любил его ради него самого. Все видели в нем лишь ступеньку к власти, средство для достижения собственных целей.
Многие историки сходятся во мнении, что, доживи Петр II до зрелых лет, он мог бы стать великим правителем. Или превратиться в страшного тирана, еще более страшного, чем его знаменитый дед. Но судьба распорядилась иначе.