Снова слышу звук твоих шагов, приближающийся к входной двери. Чувствую холодный металл ключа, упирающийся в замочную скважину, как в нож в подреберье. Ослепляющий холодный свет рассеивает уютный мрак коридора. Топот каблучков о щетину коврика у двери врезается в перепонки автоматными выстрелами.
“На улице ужасный мороз. Все тротуары замело”, - говоришь ты. На румяном женском лице сияет улыбка во все тридцать два. Снег с одежды и обуви, разлетающийся в стороны, липнет на стены, расплывается лужей по полу. Уличная слякоть впитывается в рваные края обоев, отходящих от бетона, проникает между потрескавшихся стыков плит ламината. Грязная влага неприятно холодит.
Проходишь в комнату, сбрасывая уличную одежду. На кровати копится ком. “Не подглядывай”, - игриво говоришь ты. Даже и не думал. Одеваешься в домашнее, уходишь из комнаты. Бесформенная куча ткани на краю покрывала раздражает.
На кухне на тебя возмущенно таращатся настенные часы. Стрелки указывают без двадцать пять, образуя грустный смайл.
Из-под пластикового корпуса выползает таракан. Он беззаботно шевелит длинными усиками. Кидаешь в беззащитное насекомое тапок. В следующий миг, вплетаясь в узор обоев, расплывается месиво с подергивающимися лапками.
Часы, задетые тапочком, с грохотом обрушиваются на стол. Хрупкие пластмассовые стрелки путаются в пространстве и времени. В задней части открывается крышечка, откуда вылетают батарейки и закатываются под стеллаж. “Прости, прости!” - говоришь, вешая часы обратно на гвоздь. Ни капли искренности нет в словах. Твои мысли сейчас не здесь, даже не замечаешь, что часы больше не тикают, что стрелки указывают неверное время и не двигаются.
От суматохи у меня начинает гудеть голова. Боль взбирается по облезлым стенам, ползет по липкому полу, карабкается на выцветшие шторы, заполняет простуженное сознание. Загроможденная квартира кажется пустой, как моя смерть.
Открываешь воду в раковине на кухне. Трубы клокочут, в агонии выталкивая содержимое. Из крана харчками вырывается ржавая жижа. Ты успеваешь убрать руки из-под коричневого потока и ухмыляешься, ожидая когда вода стечет. Моешь руки, наполняешь кастрюлю, ставишь ее на огонь.
“Ну и зачем это?” - спрашиваешь безлюдное пространство. Подходишь к умной колонке и включаешь ее в переходник. Я искрами из гнезд пытаюсь обжечь, но ты ловко уворачиваешься. Аура легкости окутывает тебя, что я не чувствую ни единого прикосновения. Ты будто паришь совсем не касаясь ничего в доме, даже пола.
“И от чего же мы такие воодушевленные?” - звучит из колонки. Мой голос, пропускаемый через динамик крохотной коробочки, стал похожим на речь робота из Звездных войн - глупым и нечеловеческим.
“У меня без тебя был совершенно великолепный день”, - отвечаешь, сыпя в кипящую воду макароны. Желтые рожки валятся мимо, заваливаются в щель между плитой и гарнитуром, собирают на себя паутину и прогорклый жир. Крупные тараканы, испугавшиеся движения, разбегаются в стороны, щекотя лапками и усиками задние стенки тумб. Мурашки будто поднимаются от туловища к шее и выше. Одно насекомое заползает в запыленные отверстия вытяжки.
“Апчхи!” - выдыхаю через колонку. Динамик не может выдать достаточного диапазона звука и чих рассыпается в пространстве капелью помех. “Хватит издеваться! Хоть бы вымела б всякую хрень из-за плиты, раз отказываешься мыть ее. И убери вещи в шкаф с кровати, а то я и так весь в твоих шмотках, как в прыщах”.
Ничего не отвечая, открываешь холодильник, рыщешь глазами по полкам: ссохшиеся сосиски, половинка лимона, покрытая плесенью, затхлые остатки салата. Достаешь кусочек сыра и с размаха закрываешь дверцу. Громкий хлопок пробок в щитке, а затем темнота. Видимо, капля конденсата попала на погрызенный мышами провод.
Пускаешься на ощупь в поисках автомата в прихожей. Ударяешься о дверной косяк, и расшатанная накладка падает на пол. От грохота гудит голова. Находишь щиток и возвращаешь тумблеры в верхнюю позицию. Свет неохотно протискивается в сумраке. Компрессор в холодильнике прокашливается и недовольно гудит.
“Оля, сука!” - гневно кричу из колонки. Оля мотыльком вспархивает к дребезжащей от ора коробочке и выдергивает блок питания из розетки. Индикаторы на прощание подмигивают и угасают.
Идешь к плите. Вываливаешь слипшуюся пшеничную массу в дуршлаг и не промывая вытряхиваешь в тарелку. Срезаешь с заветренного куска сыра белесые края, а остальное натираешь над макаронной кашей. Тонкие обветренные губы трескаются от натужной улыбки. Так счастлива, что не замечаешь насколько плохо выглядит субстанция в тарелке? Или убеждаешь себя в этом, скрывая меланхолию?
Падаешь на диван, стряхиваешь с журнального столика крошки, берешь немытую вилку и начинаешь запихивать горячую тягучую массу в рот. Тут и вскрывается глубоко спрятанная эмоция. Она рвется изнутри, как ксеноморф рвется через грудную клетку в фильме про Чужого. Тебя выдают взгляды - тревожные в сторону балкона и пустые сквозь тарелку. Пятка нервно выбивает рваный ритм по грязному ламинату.
Хватаешься за пульт, чтобы включить телевизор, но индикатор в углу не реагирует на нажатие кнопок. Бьешь пластмассовый прямоугольник о ладонь, достаешь батарейки и кусаешь, в надежде продлить срок их работы. В рот из поврежденной оболочки прыскает горькая жидкость. Ты тупишь взгляд в пол, отплевываешься. По щекам катятся слезинки. Ненадолго хватило твоей напускной жизнерадостности.
Оля не знает где батарейки? Я же тебе сто раз показывал. Ты такая глупая! Ничего без меня не можешь.
Выталкиваю батарейки, предназначенные часам, из-под стеллажа. Звук катящихся цилиндров привлекает твое внимание. “Спасибо”, - говоришь, смахивая слезы.
Поднимаешь батарейки и вставляешь в пульт, включаешь свою любимую вечернюю программу. На экране гадалка пытается разрешить проблемы влюбленных. Всегда интересовал вопрос, как можно смотреть такую чушь. Эту придурковатую аннотацию к любви. К тому же такую пошлую и несущественную. В реальной жизни все намного сложнее.
Сейчас сериал будит в тебе совсем другие эмоции, чем обычно. Это видно по частому морганию и сокращающемуся горлу - неудачным попыткам сдержать слезы и проглотить ком печали. Ты уже не выглядишь так воодушевленно, как в начале вечера.
Выключаешь телевизор и зажимаешь голову между коленей. Покачиваешься взад и вперед, как неваляшка. Хлюпаешь носом, протираешь мокрые щеки. Вылитая Бриджит Джонс.
Вскакиваешь с дивана к входу на балкон. Медлишь, задержав руку над дверной ручкой - не можешь решиться. Собираешься с силами и отпираешь балкон. В комнату по свойски врывается уличный мороз. Он расползается по квартире, облизывая холодным языком внутренности жилища.
Смотришь на пол, где под пледом укрыто тело. Страшно поднять ткань и снова увидеть меня мертвого? Или живого? Не стоит бояться, Оля. Я уже не смогу тронуть тебя, не причиню боли. К сожалению.
Резко скидываешь плед и видишь окоченелый труп. Лицо застыло в гримасе боли, в груди торчит кухонный нож.
Отличный японский нож. Так и не успел им попользоваться. Ненавижу тебя за это, больше чем за свое убийство. Наверное, я мог бы простить, признать, что вел себя неправильно, что ты совершила это из самозащиты.
Но я просто не заслужил раскаяния. И потому остаюсь здесь, заточенный в тридцати квадратных метрах. Приведение с плотью из стекла и бетона.
Падаешь на колени, вглядываешься в лицо. Нависаешь над телом осматривая засохшую кровь и трупные пятна. Мои кровоподтеки уже никогда не заживут, в отличие от твоих. Но я травмировал душу, раз сейчас иней на холодной коже топят теплые капли.
Из кранов начинает сочиться жидкость. Редкие ржавые капли падают, раздаваясь эхом в затихшей квартире, - мертвые тоже плачут.
Не смотря ни на что, я тебя любил. Пытался дать все что мог, все что ты хотела. Только не хватало времени понять, что тебе нужно. А сейчас уже поздно думать об этом.
Капли из крана падают все чаще. Ты это замечаешь и поднимаешься. Покачиваясь, идешь к раковине и закручиваешь вентиль. Все лицо красное, зареванное. Взгляд пустой, безэмоциональный, как у куклы в фильме ужасов.
Проходишь мимо кухонного стола, просиженного дивана, моего обмерзшего трупа и поднимаешься на подоконник на балконе. Открываешь окно, и в помещение врывается вьюга, клокоча ветром в шторах. Смотришь вниз, в рябь метели. Мне ничего не видно - слишком высоко. Может ты видишь что-то, чего мне не позволено.
Оглядываешься, смотря сначала на труп, а затем в глубь квартиры. “Прощай”, - шепчешь и делаешь шаг наружу.
Видимо, день был не такой уж великолепный. Видимо, ты не выдержала навалившегося счастья новообретенной свободы. Видимо, раны внутри были даже глубже, чем предполагал. Видимо, теперь я совсем один.
Розетки по всей квартире вспыхивают от короткого замыкания. Пламя поднимается по шторам. Обои обугливаются и осыпаются на пол пеплом. Черный дым заполняет все помещение и вываливается вслед за тобой из открытого окна на балконе.
Автор: Алексей Ушаков
Источник: https://litclubbs.ru/duel/3111-poltergeist.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: