В 1852 году Николаю I казалось, что условия для окончательного решения «восточного вопроса» необычайно благоприятны. Как уже не раз отмечалось, главной угрозой реализации его планов оставалась Англия. Однако царь рассчитывал переманить её на свою сторону, предложив часть будущей «добычи». Дополнительным поводом для оптимизма стало то, что в декабре того же года в Лондоне к власти пришёл лорд Абердин, ещё в 1844 году с интересом выслушавший рассуждения Николая о судьбе Османской империи.
В январе 1853 года состоялся разговор Николая с британским послом Гамильтоном Сеймуром. «Я хочу говорить с вами как друг и джентльмен», – заявил царь и добавил, что в будущем ему, возможно, придётся занять Константинополь. При этом он подчёркивал, что ни Россия, ни Англия, ни какая-либо иная держава не должны завладевать городом. Однако в исключительных обстоятельствах Россия могла бы временно занять его в качестве «охранителя». Николай также выразил несогласие с возможным распадом Турции на мелкие республики.
Вместо этого он предложил Сеймуру конкретный план: Дунайские княжества, Сербия и Болгария отходят под российский протекторат, а Англии, в качестве компенсации, предлагаются Египет и Крит. Николай просил передать это предложение британскому правительству, подчеркнув, что не требует немедленного соглашения.
Ответ из Лондона оказался резко отрицательным. Причины были очевидны. Во-первых, в британских кругах считали, что контроль России над проливами обеспечит ей стратегическую неуязвимость. Во-вторых, существовало устойчивое убеждение, что Россия не ограничится проливами: падение Османской империи приведёт к господству Николая на Балканах и в Малой Азии. В-третьих, в памяти оставалась история с Персией: ещё в 1830-х годах она при поддержке русского посланника Симонича пыталась взять Герат – важный форпост на пути в Индию. Отдать Турцию Николаю означало, по мнению англичан, уступить ему и путь в Индию.
Даже если бы Россия предложила Англии не только Египет и Крит, но и Сирию с Месопотамией, это не компенсировало бы опасности возможного российского господства в Восточном Средиземноморье. В действительности обе стороны понимали: дело не в справедливом разделе, а в страхе перед будущим доминированием партнёра.
Внутри британского кабинета не возникло споров – все были против. Разногласия касались лишь тона ответа. Абердин выступал за умеренность, Пальмерстон и Рассел – за жёсткую позицию. В итоге 9 февраля 1853 года министр иностранных дел Джон Рассел направил Сеймуру «секретную и конфиденциальную депешу», в которой прямо заявлял, что Турции ничего не угрожает. Он подчёркивал недопустимость даже временной оккупации Константинополя и указывал, что против подобных действий выступят не только Англия и Франция, но и Австрия. Примечательно, что рядом с этими словами Николай сделал на документе пометку: «Что касается Австрии, то я в ней уверен…», что в лишний раз демонстрирует, насколько он принижал Австрию, как игрока на международной арене.
Чтобы снизить напряжённость, Николай поручил Нессельроде провести повторную встречу с Сеймуром. Канцлер уверял, что разговор царя носил частный характер и что Россия вовсе не стремится к разделу Турции, а наоборот – хочет защитить её от посягательств Франции.
Это был тонкий дипломатический расчёт: Николай надеялся использовать традиционное англо-французское соперничество в своих интересах. Однако он не знал, что именно в это время Наполеон III начал активно восстанавливать отношения с Великобританией. В феврале 1853 года французский император писал лорду Мэлмсбери, выражая стремление к «дружеским и тесным отношениям», а в ответ получил заверение, что «пока существует союз между Англией и Францией, обе эти державы будут всемогущи». В Лондоне понимали, что Николай ничего не знает о новом сближении, и стремились как можно дольше сохранить его в неведении.