С утра меня разбудила не тревога, не голод и даже не сосед сверху, который обычно в шесть утра начинает пилить что-то, что звучит как кости своих родственников. Меня разбудил таракан. Он вальяжно перешёл мне по лбу, оставив после себя след из равнодушия и, возможно, дизентерии.
Я открыл один глаз, потом второй. Потолок, как всегда, треснул ещё немного. Наверное, за ночь старый дом просел, как моя жизнь после тридцати пяти.
Конура моя — это комната на пятом этаже без лифта, где запах старости борется с ароматом куриных бульонных кубиков. Площадь — девять квадратов, вместе с надеждами.
Из мебели — кровать, которая когда-то была диваном, стол, который когда-то был доской для глажки, и табуретка, которую я лично выменял у соседа на банку сгущёнки. Он диабетик, но любит рисковать.
На кухне тараканы ходят парами, иногда семьями. Я дал им имена. Большой с усами — это Геннадий. Его жена — Светлана. У них уже три поколения, и, возможно, они уважают меня больше, чем мой отец когда-либо.
Я включил чайник. Он захрипел и плюнул на меня ржавой водой. Отличный старт дня. Пока кипело это чудо инженерной мысли 1992 года, я открыл холодильник. Он был пуст, как моя входящая почта. Там только бутылка "Три топора", кусок сала и лимон, который превратился в своего рода искусство — зелёно-белый, пушистый экспрессионизм.
Я налил себе чаю. Вернее, кипятка — заварка закончилась, как и деньги. Сел за стол, поцарапав локоть о сколотый край, и посмотрел в окно. Внутренний двор, где стояли баки, один мужик курил и матерился на голубей. Вид был утешающий: кто-то живёт хуже. И это подбадривало.
Потом снова появился Геннадий. Прогулялся по мойке, остановился, посмотрел на меня. Без осуждения. Просто — посмотрел. Как сосед по камере. Мы с ним были на одной волне.
— Слышь, Ген, — говорю я. — А у тебя, бывает, ощущение, что всё это не просто дерьмо, а дерьмо с претензией?
Он не ответил. Пропал за краном.
И тут мне стало немного легче. Всё-таки — не один.
У меня было собеседование.
Да, я тоже смеялся. Но агентство, куда я когда-то на пьяную голову отправил резюме, вдруг решило, что я нужен миру офисных продаж. Видимо, у них была квота на дно. Или кризис кадров. Или им просто нравятся люди, у которых в графе "цель" стоит: "выжить".
Я натянул штаны, которые давно выросли из своей нормы, рубашку с пятном от кетчупа (или крови, я уже не помню), побрызгался "Тройным одеколоном" и вышел.
На лестничной клетке меня встретил Валера. Он жил этажом ниже, пил ещё больше меня и регулярно путал меня со своим братом, который умер в 2011-м.
— Ты чё, на свадьбу? — спросил он, попыхивая сигаретой прямо под потолком.
— Почти, Валер. Только без невесты, подарков и смысла.
— Дай десятку.
— Сам бы взял у тебя.
На улице было тепло, как в животе у бездомной собаки. Я шёл, засунув руки в карманы и шепча себе под нос: «Не матерись. Не матерись. Сначала собеседование, потом матерись».
Офис был в бизнес-центре, где даже стены выглядели, как будто у них ипотека. Чисто, стерильно, чуждо. На ресепшене сидела девочка в белом, вся из пластика и надежд родителей.
— К вам по резюме, — сказал я, стараясь не дышать на неё перегаром.
Она повела глазами, как будто заметила, что моя душа слегка просрочена.
— В переговорной номер три. Ожидайте.
Я сел. Напротив — стеклянная дверь, за которой сидели одинаковые люди в одинаковых рубашках с одинаковыми ноутбуками. Они пили кофе из бумажных стаканчиков, обсуждали KPI и, возможно, Бога, если бы у него был график и PowerPoint.
Меня вызвали.
Менеджер по персоналу оказался бодрым мужиком лет сорока, с глазами, в которых давно умер отпуск. Он протянул руку, посмотрел в мою — и явно пожалел.
— Иван… Иван…
— Петрович.
— Отлично, Иван Петрович. Расскажите немного о себе.
Я замялся. Потом выдал:
— Мне сорок. Я живу в комнате, где тараканы платят мне за аренду морально. Пишу иногда. Когда не пишу — пью. Когда не пью — думаю, почему не пью. Работал грузчиком, сортировщиком, курьером и… один раз читал стихи на свадьбе.
— Это… нестандартно, — сказал он и слегка подался назад.
— Вы сказали, ищете тех, кто умеет убеждать.
— Да.
— Я каждую неделю убеждаю себя не сдохнуть.
— А-а… ну, знаете, у нас всё-таки корпоративная культура…
И тут я почувствовал, как по моей штанине ползёт кто-то. Быстро. Уверенно.
Геннадий.
Этот чёртов ветеран кухонных войн решил пойти со мной. Возможно, поддержать.
Я вскочил. Менеджер — в ступор. Я хлопнул себя по ноге, таракан упал на пол, и мы оба уставились на него, как на логотип новой эпохи.
— Это… — начал он.
— Это мой наставник, — сказал я. — Он всегда со мной, когда я принимаю важные решения.
После этого собеседование, по сути, закончилось.
На выходе я кивнул девочке на ресепшене. Она одарила меня взглядом, будто я вылез из канализации. А может, просто узнала в глазах — свободу. Или шизу. Сейчас их сложно различить.
После собеседования я шёл пешком. На маршрутку не хватало даже на мысль. Воздух был плотный, как каша, только без смысла.
В руке — зажигалка, в кармане — пустота, в голове — тараканы. Геннадий, скорее всего, обиделся за офис. Он этого не заслуживал.
Под вечер я зашёл в магазин "Продукты 24", где продавщица Людмила всегда смотрела на меня, как на сына, который снова всё просрал. Взял портвейн, хлеб и самый дешёвый сыр, который по вкусу как пластилин с привкусом детства. Да, да, на это я деньги специально оставил.
— Ты чего такой грустный, Вань? — спросила она, сканируя бутылку.
— Люд, я всегда такой. У меня лицо — это вообще мемориальная доска жизни.
— Улыбнись хоть раз, а то сдохнешь невесёлым.
— Так и планирую.
Возвращаться в свою конуру не хотелось. Там ждал вечер, тишина и скрип пружин, который иногда доносился со стороны соседки тёти Гали. Она была вдовой, но с хорошей фантазией.
Я сел на лавку у подъезда. Пил портвейн из пластиковой крышки от контейнера для салата. И вдруг услышал:
— Это Бродский?
Повернулся.
Передо мной стояла она.
Волосы — будто вылезла из дождя, но красиво. Глаза — как будто прожила три войны, но всё равно смотрит добром.
На коленях — потрёпанный томик. Действительно, Бродский. В руках — поводок, на котором сидел мопс с лицом, как у моего бывшего начальника со склада.
— Бродский, — подтвердил я. — Но не мой. Я с портвейном.
— А я — с собакой и батареей.
— Серьёзно?
— Я с ней разговариваю. У неё голос прокуренный, но советы хорошие. Особенно ночью.
Я кивнул. Мы молчали. Потом она села рядом. Мопс заворчал — не от злобы, а от участия. Как будто хотел сказать: "Дайте им шанс".
— Я тебя раньше не видела. Ты здесь живёшь?
— Это громко сказано. Я здесь выживаю. А ты?
— В пятом подъезде. Надежда, 402-я.
— Надежда? — усмехнулся я. — Не знал, что она всё ещё живёт в наших дворах.
— Иногда выходит по вечерам.
Мы пили по очереди. Она не морщилась. Даже не спрашивала, чем я занимаюсь. Это было лучшее, что со мной случалось за последние месяцы.
Она рассказала, что работает в библиотеке, но никто туда не ходит. Что мопса зовут Клим, и он когда-то спас ей жизнь, просто обосравшись на босса. Что она боится тишины, но больше — боится людей, которые говорят слишком гладко.
— А ты чего боишься? — спросила она.
Я посмотрел на пустую крышечку. На руки. На небо.
— Я боюсь, что однажды проснусь и даже тараканов не будет.
Она улыбнулась.
— Тогда звони. Я приду. Принесу своих.
У неё было две кружки — обе с трещиной.
Одна — с облезшим котом, другая — с надписью “Жизнь — боль, но ты держись”. Я выбрал кота. Он хоть молчал.
Комната пахла ладаном, табаком и... детством? Или забытым Новым годом. Шторы — из ситца, пол — линолеум, местами вздутый, как моя печень.
На стене — старый плакат с лошадьми и под ним — записки. Я подошёл.
— Это письма?
— Да. Моей маме. Она умерла в апреле. Я всё ещё с ней разговариваю. Иногда злюсь.
Я ничего не сказал. Просто сел. Мопс Клим смотрел на меня, как будто знал — я тут не навсегда.
— Чай будешь? Или ты уже на границе сна и белки?
— У меня вены ещё не шевелятся. Значит, чай.
Она поставила воду.
— Ты похож на человека, который когда-то очень верил. А потом — выключил свет.
— Я похож на человека, который однажды понял: тараканы — это не враги. Это свидетели.
Она улыбнулась.
Потом были разговоры. Долгие. Тихие.
О детстве, где отец ушёл, потому что «не вывозил».
О мальчике, который дарил ей пуговицы, потому что не знал, как дарить цветы.
О том, как она однажды напилась и написала 17 страниц письма Путину, а потом спала с ним — не с президентом, а с соседом, который просто принес плед.
— Я не нормальная, Ваня. У меня на антресолях лежит камень. Я думаю, он волшебный.
— Ещё у меня под ванной — ботинок без пары. И я думаю, он наблюдает.
И мы засмеялись.
Впервые — легко.
В три ночи она достала старое варенье из смородины, очень кислое. Говорила:
— Оно как жизнь. Хочешь выплюнуть, но не можешь. Потому что твоё.
Потом был поцелуй. Неловкий, тихий. Не как в кино, а как в реанимации, где сердце только-только решилось постучать.
Я ушёл, когда начало светать.
На лестнице я встретил таракана. Он замер и посмотрел на меня с уважением.
— Не ссы, брат. — сказал я ему. — Кажется, мы не одни.
На следующий день я пришёл снова.
В руках — два пакетика: дешёвый кофе и печенье, которое крошится прямо в магазине. Было чувство, что это важно. Что мы начали что-то настоящее. Простое, убогое, но настоящее.
Я постучал.
Раз.
Два.
Три.
Тишина.
— Это я, Ваня... — пробормотал, как дурак.
— Чай с мятой, помнишь? Клим, не гавкай, это свой.
Молчание.
Я сел на ступеньки и закурил. Думал: ну, может, ушла в магазин. Может, спит. Может, просто... не хочет видеть.
Прошёл час. Потом два.
Я позвонил в дверь соседке.
— Простите, а Света... ну, из 12-й...
— Какая Света?
— Ну... с мопсом... Климом.
— Молодой человек, там никто не живёт уже месяца три. Я сама в ЖЭК писала — тараканы лезут, плесень... Только пьяницы ночуют иногда.
Она закрыла дверь.
Я пошёл снова. Постучал.
Рука дрожит. В голове — шорох.
Дверь приоткрылась. Скрипнула. Никто не открыл — просто старая защёлка отошла.
Внутри — пыль. Запах сырости.
Мебель вся другая. Штор нет. На полу — пустые бутылки. Ни кота. Ни мопса. Ни плакатов. Только трещина на стене и чёткое понимание: я сходил с ума не постепенно. Я нырнул.
Я нашёл кружку. С котом. Ту самую.
Взял её в руки — и она рассыпалась. Как будто не существовала.
На антресолях — камень. Обычный, грязный, с пылью.
Под ванной — ботинок.
Точно такой, как у меня. Только... пара.
Я вышел.
На лестничной площадке снова сидел таракан.
Но теперь он не казался мне братом.
Он был как свидетель. Судья.
И, может быть, единственный, кто всё понял раньше меня.
Я вернулся к себе. В свою конуру.
Сел. Включил радио, чтобы было хоть что-то живое.
Но и там — тишина.
Я достал варенье. Смородина.
Кислая. Резкая.
Как пощёчина.
Я ел ложкой. Глаза жгло.
На стене — портрет. Лошади. Я не помнил, чтобы вешал.
И записка под ним:
"Ты же знал. Просто не хотел верить."
Подписка обязательно, новые истории каждый день 👍