На каждой значительной художественной выставке в Москве и Петербурге начиная с 50-х годов XIX века стал неизменно появляться московский купец Павел Третьяков. Впрочем, вначале его имени почти никто не знал. Этот любитель живописи был тогда молод — лет двадцати пяти, — держался очень скромно. Высок, худощав, слегка сутуловат. Чёрный двубортный сюртук всегда одного и того же строгого покроя. Тёмно-русая борода. Спокойный внимательный взгляд карих, глубоко посаженных глаз... Через несколько лет его имя стало одним из самых популярных и уважаемых в России. Однако это ничего не изменило в поведении и привычках завсегдатая выставок. Шли годы, а Павел Михайлович Третьяков оставался таким же, только борода поседела да худоба стала неестественной, нездоровой.
Он приходил на вернисажи пораньше. Молча, сосредоточенно бродил по малолюдным залам. Медленно переходил от картины к картине, перед некоторыми стоял подолгу, пытливо их рассматривал. С интересом слушал разговоры публики, высказывания художников и критиков, но предпочитал не вступать в беседу, никогда не делился своими впечатлениями. Только заметно бледнел от волнения, если какая-то вещь ему сильно нравилась. Так же тихо уходил. И к рамам полюбившихся ему работ устроители выставки прикрепляли таблички: «Собственность П. М. Третьякова». Впрочем, на некоторых картинах такие таблички висели с самого начала. Ведь Павел Михайлович регулярно навещал московских и петербургских художников в их мастерских, пунктуально вёл обширнейшую переписку с большинством даровитых русских живописцев, со многими из них подружился. Поэтому он знал, над каким произведением работает каждый художник, и не раз договаривался с авторами о покупке ещё не оконченных картин.
Помощник Третьякова Николай Андреевич Мудрогель, прослуживший в его галерее 58 лет, рассказывал, что покупки московского собирателя даже вызвали царский гнев. «Однажды на выставку передвижников приехал царь Александр III. Он тоже собирал русские картины. Ходит по выставке, смотрит... Понравилась ему одна: «Желаю приобрести». Устроители почтительно докладывают:
— Ваше величество, картина уже приобретена Третьяковым.
Царь нахмурился:
— Ну, так вот эту приобрету.
— Ваше величество, и эта приобретена Третьяковым.
— А эта?
— Тоже.
— Эта?
— Тоже...
Царь очень рассердился, недовольным тоном сказал устроителям:
— Хотел у вас приобрести что-нибудь, а купец Третьяков всё у меня перебил.
Устроители конечно в трепете. И в тот же день вынесли решение: «С выставки ничего не продавать, пока на ней не побывает государь император». Третьяков очень забеспокоился. Перед следующими выставками он делал уже так: покупал картины прямо в мастерских художников с тем, чтобы на выставке они были с пометкой: «Собственность П. М. Третьякова».
В те годы многие стали интересоваться русской живописью. Российские миллионеры — Морозовы, Солдатенков, Харитоненко, Ханенко, Терещенко — владели крупными картинными галереями. Художников богатые меценаты спасали от нищеты: ведь государственных музеев русского искусства тогда ещё не было. Но из всех собирателей только имя Третьякова окружено в нашей стране всеобщим почётом и уважением. Почти все другие копили произведения искусства для себя, преследовали пусть благородные, но личные цели. Совсем иные планы вынашивал и осуществлял Павел Михайлович Третьяков. Недаром он писал Репину: «Ради бога не ровняйте меня с любителями, всеми другими собирателями, приобретателями...» Гениальный пейзажист Фёдор Васильев незадолго до своей ранней смерти тоже отметил особую роль Третьякова в культурной жизни страны: «Знаете, Павел Михайлович, Вам до смешного завидуют все, имеющие галереи... Ведь у Вас музей, у Вас история развития русских художников. Я не знаю мысли, какой Вы руководитесь, собирая картины современных и прежний художников, но результат этого собирания изумительный!»
Мысль, которой руководствовался Третьяков, ясно изложена им ещё в первые годы собирательства: «...устройство в Москве художественного музеума или общественной картинной галереи». Павлу Михайловичу было всего 28 лет, когда он писал: «...для меня, истинно и пламенно любящего живопись, не может быть лучшего желания, как положить начало общественного, всем доступного хранилища изящных искусств, принесущего многим пользу, всем удовольствие».
К этой великой цели, поставленной перед собой в молодости, Третьяков стремился с удивительной последовательностью и твёрдостью. Каждую неделю на протяжении четырёх десятилетий в его дом привозили и приносили купленные им произведения. Галерея неуклонно росла. Третьякову пришлось возвести одну за другой четыре пристройки к дому, чтобы разместить коллекцию. С каждой пристройкой всё меньше делался старый тенистый сад, который так любила вся семья. Серебристые тополя, вековые дубы, китайские яблони, груши, кусты сирени и шиповника, лужайки, цветочные клумбы стали жертвой страстной любви к искусству. «И представляется он нам мудрым садовником, вырубившим свой сад, чтобы на его месте создать иной, вечный сад неувядающей славы русского искусства», — сказано в одной из книг об истории Третьяковской галереи.
Павел Михайлович очень много и упорно работал, старательно вёл дела своей торговой фирмы, состоял в различных советах и комитетах. Но занятость, усталость, нездоровье не могли ему помешать каждый день заботиться о любимом детище — галерее. Её служители знали: как только часы пробьют восемь — откроется дверь и в галерею войдёт Третьяков. В течение часа он осматривал картины, давал указания, где разместить новые приобретения и как перевесить старые. Затем уходил работать в контору. После окончания трудового дня старший хранитель галереи докладывал Павлу Михайловичу о новостях. Отдохнув, Третьяков снова обходил залы, проверял, всё ли в порядке. Часто и ночью, со свечой в руке, он осматривал свою сокровищницу — беспокоился, нет ли каких-либо упущений, не грозит ли картинам какая-нибудь беда.
Этот богатый человек отличался крайней скромностью вкусов и привычек, был совершенно чужд роскоши, не терпел неоправданных расходов. «Я трачу на картины, тут цель серьёзная... — писал он жене, — да к тому же деньги идут трудящимся художникам, которых жизнь не особенно балует, но когда тратится ненужным образом хотя бы рубль — мне это досадно и это раздражает меня...». Ненужным он считал и модные наряды. Родным подавал пример простоты и сдержанности во всём. Многие считали его скупым. И лишь после его смерти стало известно, с какой щедростью поддерживал он художников, спасал от нужды, выручал из трудных положений. Одна из столичных газет писала: «Был ли такой случай, чтобы Третьяков не помог из личных средств нуждающемуся художнику? Случалось ли, чтобы, руководствуясь личными соображениями, он отказывался выручить талантливого человека или, воспользовавшись его тяжёлой минутой, взял с него обязательство уступить подешевле картину? Ничего подобного никогда не было».
Эти слова подтверждают сотни писем, полных благодарности, уважения, восхищения прекрасными душевными качествами Павла Михайловича. «Ещё раз благодарю за всё, что Вы для меня сделали...» (Павел Чистяков). «Великая слава Вам! И многие лета — за такое горячее и разумное покровительство русскому искусству» (Василий Поленов). «Я всегда предпочитал Вас как хранителя перед всеми частными и казёнными хранителями, как истинного любителя и как человека, которому я вполне верю» (Николай Ге). «Какое Вам спасибо за дружескую отзывчивость, так уж, право, и сказать Вам не умею, не забуду я Вас никогда» (Василий Максимов).
Да, Третьяков был истинным другом живописцев и сделал для них гораздо больше, чем кто-либо другой. Но никогда из дружеского расположения или чувства сострадания не покупал он заведомо слабых вещей, никогда не поступался интересами галереи. Самые тёплые, сердечные отношения не мешали ему говорить прямо и откровенно о недостатках картин, о неудачах их авторов. Близким другом Павла Михайловича был пейзажист и портретист Апполинарий Горавский. Однако собиратель строго судил его произведения: «Скажу Вам, что некоторые этюды мне очень нравились, но, за исключением двух-трёх, в целом ни один не удовлетворил. Картины же мне не понравились... композиция плоха, вкусу нет... Об моём пейзаже я Вас покорнейше попрошу оставить его и вместо него написать мне когда-нибудь новый... Скажу Вам теперь правду, пейзаж этот мне не понравился с первого раза, как только увидал его... Высказывая всё это, я рискую потерять Вашу дружбу, чего я никак не желал бы, истинно любя Вас; но я никогда не льстил Вам и откровенность у меня всегда на первом плане». Горавский конечно огорчился, но поблагодарил друга за прямоту и справедливые суждения, вместо забракованного собирателем пейзажа обещал дать другой, достойный находиться в галерее. Так поступали и другие художники. Они понимали: великая цель Третьякова требует, чтобы ему доставались только лучшие работы.
Павел Михайлович Третьяков позировал для двух портретов. Первый написан Иваном Крамским в 1876 году, второй — Ильёй Репиным в 1883-м. Третьяков не заказывал второго портрета, Репин делал его для себя, а Павел Михайлович зимой 1881-1882 года с удовольствием приезжал в московскую мастерскую позировать и общаться с художником и его женой.
А ведь это — труднейшая задача в искусстве: определить — что лучшее, что достойно выбора, что нет. Часто художники, критики, тончайшие знатоки резко расходились в оценках новых, особенно новаторских, самобытных произведений. Третьяков охотно выслушивал мнения Стасова, Крамского, Чистякова, Остроухова и многих других уважаемых людей, спрашивал у них совета. Но окончательное решение всегда принимал сам. Нередко оно противоречило предложениям консультантов. Друзья собирателя возмущались, говорили, что он заблуждается. И лишь позже признавали, что Третьяков поступил верно, купил действительно первоклассные картины.
«Я должен сознаться, что это человек с каким-то, должно быть, дьявольским чутьём», — удивлялся Владимир Васильевич Стасов способности Третьякова точно оценивать художественные творения. Ему же принадлежит и такое высказывание: «Чего не делают большие общественные учреждения, то поднял на плечи частный человек — и выполняет со страстью, с жаром, с увлечением, и — что всего удивительнее — с толком. В его коллекции, говорят, нет картин слабых, плохих, но чтобы разбирать таким образом, нужны вкус, знание».
Оба эти замечания критика совершенно справедливы. Стихийное чутьё прекрасно подкреплялось у Третьякова тонким вкусом и глубокими знаниями искусства. Павел Михайлович познакомился с крупнейшими музеями Западной Европы. Обогащало его и общение с выдающимися людьми — художниками, писателями, артистами, искусствоведами. Он постоянно учился, читал. Даже те 10-15 минут, которые уходили на дорогу от дома до магазина своей фирмы или до Московского купеческого банка, Третьяков не тратил впустую: усаживался в экипаж и немедленно раскрывал книгу.
Скоро авторитет собирателя стал непререкаемым. Если картину молодого, ещё неизвестного художника покупал для своей галереи Третьяков, все поздравляли друг друга с появлением нового таланта. А сам автор чувствовал себя на верху блаженства и знал, что отныне он признан, экзамен на мастерство им выдержан с честью.
Таким образом, Третьяков взял на себя двойную ответственность за создание первого музея национальной живописи: материальную и моральную. Он начал с покупок произведений современных ему авторов. Но многие картины были давно проданы, а некоторые успели несколько раз поменять хозяев. Узнать, где они находятся, нельзя ли их приобрести, а если можно, то на каких условиях, убедить несговорчивых владельцев — всё это было очень трудно и хлопотно. Но Третьякова не останавливали никакие сложности.
Павел Михайлович высоко ценил художника Николая Неврева, решил собрать у себя все лучшие его работы. Собиратель и живописец подружились, Неврев не раз бывал в доме Третьякова в Лаврушинском переулке. Он помог выяснить, кому принадлежат его полотна, когда-то проданные. Постепенно, шаг за шагом, Третьяков «подбирал ключи» к хозяевам картин. Холсты Неврева перекочёвывали в Третьяковскую галерею. Правда, не всё шло гладко. Павел Михайлович долго не мог напасть на след нашумевшей в своё время картины «Торг». А нашумела она потому, что смело и гневно клеймила помещиков-крепостников, их дикие нравы. Художник изобразил отвратительную и очень характерную для российских крепостнических порядков сцену. Сидят два барина и торгуются. Один хочет продать свой товар подороже, второй не уступает, стремится купить подешевле. А «товар» стоит рядом: миловидная девушка покорно и горестно ждёт решения своей участи. Покупатель, заплывший жиром плешивый толстяк, выбросил на стол несколько монет, а левой рукой уже крепко вцепился в плечо девушки и победоносно, с животным самодовольством смотрит на владельца крепостной. Тот, покуривая трубку с длинным мундштуком, ещё раздумывает, колеблется. За его спиной на стене висят картины, гравюры. На этажерке видны книги. Значит, этот помещик — просвещённый человек. Тем позорнее для него роль работорговца!
Когда картина появилась на выставке, возле неё не было равнодушных. Одни зрители её горячо приветствовали, другие исходили злобой. «Торг» написан в 1866 году, всего через 5 лет после отмены крепостного права. Хорошо сказал критик Стасов: «Посмотришь единую секунду на эту картину, и русская история теснится в душу; долгие столетия и бесчисленные поколения замученные, не отомщённые и изруганные проносятся перед воображением...»
Царское правительство не разрешило отправить картину на международную художественную выставку в Вену. Крепостники боялись суда передовых людей, страшились возмущения публики. И вот такое острое обличительное и демократичное произведение исчезло. Много было охотников купить картину, но все коллекционеры в конце концов отступились. И полотно как в воду кануло! Третьяков не отступился. Неторопливо, спокойно действовал он в своих поисках. Круг постепенно сужался. Наконец Павел Михайлович узнал, у кого находится картина. Её владельцем оказался богатый московский помещик. Третьяков поехал к нему и был принят с почётом. Хозяин показал знаменитому собирателю свою коллекцию картин. Но «Торга» среди них не было. Третьяков, как бы между прочим, спросил:
— Я слышал, у вас имеется одна картина Неврева? Хотелось бы посмотреть...
Хозяин замялся.
— Да, была такая картина. Вернее, и сейчас есть, но...
— Вот и отлично, — перебил его Третьяков. — Где же она?
Нехотя помещик приказал слуге принести картину. Ждать пришлось долго. Наконец запыхавшийся слуга внёс в гостиную холст. Но в каком ужасном состоянии он был! Запылённый, покрытый паутиной, прорванный в нескольких местах... Оказалось, что помещик рассердился на картину и велел забросить её на чердак. Там она пролежала несколько лет среди всякого хлама. Хорошо ещё, что не погибла совсем. Третьякова душил гнев. Но он подавил его, чтобы не испортить дело. Стараясь быть спокойным, спросил:
— Я вижу, вам не нужна вещь. Не продадите ли её мне?
— Только из уважения к вам, — ответил помещик. — А вообще это вредное произведение следовало бы уничтожить...
Павел Михайлович привёз картину домой и поручил искусному реставратору восстановить её. А потом повесил в галерее.
Многие художники того времени осмеливались создавать полотна, гневно обличавшие царский строй, крепостничество, помещичьи, чиновничьи и купеческие нравы. У Третьякова эти художники пользовались неизменной поддержкой.
В 1861 году на выставке в Петербурге появилась картина Василия Перова, только что окончившего Московское училище живописи и ваяния. И сразу же его работа, его имя оказалось в гуще ожесточённых споров. Молодой художник изобразил священников и прихожан, перепившихся по случаю религиозного праздника. Нестройной толпой высыпали они на деревенскую улицу, с трудом удерживая в непослушных руках иконы и хоругви. Картина бичевала не только пьянство и невежество сельских попов. Её смысл значительно глубже: Перов обличал весь политический строй, который привёл русскую деревню к такой убогости и нищете. Картина «Сельский крестный ход на Пасхе» была снята с выставки. Но Третьяков не посчитался с этим. Он купил «крамольное» полотно и поместил его в своей галерее, несмотря на недовольство царских чиновников и духовенства. Художник Худяков писал Павлу Михайловичу: «...Слухи носятся, что будто бы Вам... скоро сделают запрос, на каком основании Вы покупаете такие безнравственные картины и выставляете публично?..»
Политические страсти кипели и вокруг полотен Репина «Под конвоем», «Арест пропагандиста», «Перед исповедью», «Не ждали». Они дышат горячим сочувствием автора революционной борьбе, славят красоту подвига во имя счастья народа, призывают следовать примеру героев. Нечего было и думать, что такие холсты могут попасть в коллекции сановных меценатов. А единомышленникам живописца или его героев они были не по карману. Третьяков купил все эти работы Репина, как и десятки других обличительных картин, и бережно сохранил их для народа.
Ещё труднее, чем картины современников, было собирать произведения художников XVIII и начала XIX века. Они редко попадали на выставки, почти не продавались. Переменчивая мода отвернулась от творчества некогда знаменитых живописцев, считала их устаревшими, академичными. Третьяков не поддавался капризам моды. Он настойчиво выполнял задуманное: создавал галерею, показывающую не один период жизни русского искусства, а всё его развитие. Собиратель следил за распродажами старых коллекций, ходил по антикварным лавкам, подолгу вглядывался в потемневшие, потрескавшиеся холсты, стараясь прочесть, угадать почерк талантливых мастеров прошлого.
Большинство картин, интересовавших собирателя, хранилось в усадьбах елизаветинских, екатерининских, павловских вельмож. Третьяков сочинял галантные письма их потомкам, просил уступить галерее фамильные реликвии. На помощь Павлу Михайловичу пришли его друзья-художники. Они-то понимали, каких высот в искусстве достигали их предшественники. Крамской и Перов не раз охотно выполняли просьбы Третьякова посмотреть картины и оценить их достоинства. Чистяков спешил порадовать собирателя известием о портретах, находившихся раньше в родовом поместье архитектора Н. А. Львова: «На днях у ученицы моей, княгини А. А. Имеретинской, встретил я совершенно неожиданно старых моих знакомых, с которыми я спознался в Тверской губернии, в селе Никольском, в доме г-на Львова. Знакомые эти — портреты работы Боровиковского и Левицкого. Я как вошёл, так сразу и признал их. Семейство Львовых обнищало, и теперь эти портреты вдова Львова продаёт. Портрет, писанный Левицким, нарисован превосходно и капитально... Драпировка и руки просто прелесть. Работа Боровиковского хоть и содрана с подрамника, но сохранилась очень хорошо...»
Третьякову удалось собрать 36 полотен XVIII века — работы всех крупнейших живописцев того времени. В основном это были портреты, поэтому некоторые их них представляли двойную ценность. Ведь внутри своей галереи Павел Михайлович задумал создать особый раздел — изображения деятелей русской культуры, — чтобы сохранить для истории образы выдающихся писателей, поэтов, учёных, композиторов, художников, зодчих. Этот грандиозный замысел встретил горячую поддержку передовых людей. «Портреты, находящиеся у вас, — писал собирателю Репин, — представляют лиц, дорогих нации, её лучших сынов, принесших положительную пользу своей бескорыстной деятельностью на пользу и процветание родной земли, веривших в её лучшее будущее и боровшихся за эту идею». Репин вместе с Крамским и Перовым больше всех потрудился во имя этой прекрасной идеи. Художникам приходилось с помощью скудного материала восстанавливать облик людей, уже ушедших из жизни, использовать беглые наброски, руководствоваться советами родственников и друзей той или иной знаменитости. Порой не легче было и с современниками. Некоторые из них наотрез отказывались позировать. Даже просьбы Третьякова не всегда помогали.
Любопытно проследить по письмам Крамского историю его работы над портретом писателя Гончарова. Этот заказ художник получил от собирателя в сентябре 1869 года. Вот как события развивались дальше.
12 марта 1870 года. «Я сделал с своей стороны всё, чтобы исполнить Ваш заказ, но не в моей власти было заставить сидеть Ивана Александровича. Когда я передал ему Ваше письмо, то он уже согласился и был назначен день и час сеанса, но накануне он извещает меня, что сидеть он не может, что он, кроме того, не совсем здоров теперь, но и в будущем не обещает; одним словом, отступается окончательно от написания портрета... Мне очень жаль, что упущен случай для меня сделать что-нибудь полезное для Вашей галереи».
Несколько дней спустя. «...Я отправился к И. А. Гончарову с намерением немедленно приступить к портрету, но он мне сначала ссылался на нездоровье, потом на погоду, и когда я согласился с тем, что действительно в тот день была погода неблагоприятная, но что завтра, может быть, будет лучше, он стал просить отложить до весны или по крайней мере до более светлого времени... Полагаю, однако ж, что спустя неделю я сделаю новый и уже решительный приступ, и смею покорнейше просить Вас со своей стороны написать несколько строк к Ивану Александровичу о том же предмете, чтобы не осталось никакого сомнения в успехе».
15 ноября 1873 года. «О портрете Гончарова я больше поднимать вопроса не берусь... тем более, что вот уже теперь, по приезде и бывши у него, я сказал, что я очень сожалею, что его портрета нет, то он с дрожью в голосе, обиженным тоном сказал мне: «Ведь мы уже решили никогда не поднимать этого вопроса, Иван Николаевич, и я признаюсь, что, несмотря на наше знакомство и на то, что я рад Вас видеть, я не могу быть уверен, чтобы всякое Ваше посещение не было бы попыткой завести речь о ненавистном мне портрете». Что тут на это скажешь?»
23 февраля 1874 года. «Довожу до Вашего сведения, многоуважаемый Павел Михайлович, что портрет И. А. Гончарова имеет большое вероятие быть написанным мною».
6 марта 1874 года. «Портрет И. А. Гончарова мною уже начат, работаем каждый день. Сидит он хорошо и совсем стал ручным».
Тогда же, через 5 лет после заказа, был наконец закончен портрет знаменитого писателя и поступил в галерею. По этим письмам нетрудно представить, как настойчиво действовал Третьяков, убеждал и просил Гончарова, не давал Крамскому отчаяться, пока не добился своего.
Не меньше хлопот потребовалось, чтобы пополнить коллекцию портретом Александра Ивановича Герцена. Заказывать его не пришлось, он был готов и находился у автора, Николая Николаевича Ге. От живописца собиратель узнал и историю создания портрета.
Ге зачитывался произведениями Герцена. Образ властителя дум передовой России, писателя-революционера всё больше овладевал воображением художника. Но Герцену ещё в 1847 году пришлось покинуть родину, жить в эмиграции без надежды когда-либо вернуться. «Считать изгнанным навсегда из пределов Русского государства», — повелел Николай I. Ге мечтал поехать в Лондон, чтобы познакомиться с Герценом и написать его портрет. Но поездка не состоялась. Художника утешала только фотография, которую прислал ему в Италию Герцен в ответ на письмо. С этой фотографией Ге не расставался. Он много работал, его картины пользовались успехом. Но неосуществленная мечта постоянно волновала.
Минули годы. Однажды в мастерскую художника во Флоренции неожиданно вошёл полный широкоплечий человек среднего роста в чёрном костюме. Лёгкой пружинистой походкой он подошёл к хозяину мастерской, энергично протянул руку:
— Александр Герцен. Вот мы и встретились...
Ге от радостной неожиданности чуть не выронил кисть.
— Дорогой Александр Иванович! Как я вам благодарен! Я уж и не надеялся, что мне когда-нибудь посчастливится вас увидеть...
Он не знал, куда получше усадить дорогого гостя, весь вечер вместе с семьёй наслаждался беседой, блестящей, меткой, остроумной речью Герцена. Увлечённый разговором, Ге всё равно оставался художником — жадно впитывал живые наблюдения, которых не могла дать самая правдивая фотография. Он представлял, как написал бы это своеобразное лицо с умными проницательными глазами, лохматыми бровями, толстоватым носом. Высокий лоб мыслителя прочертили глубокие морщины — следы постоянных раздумий. А резкие складки у рта, прячущиеся в густой короткой бороде, говорили о горечи, о трудной жизни среди чужих... У Ге задрожали пальцы от нетерпеливого желания взяться за долгожданную работу. Но согласится ли Герцен? Есть ли у него время и желание позировать? Художник долго не решался высказать свою просьбу. Наконец произнёс, волнуясь:
— Александр Иванович, не для вас, не для себя, но для всех, кому вы дороги, — дайте сеансы, я напишу ваш портрет!
Герцен ответил просто и кратко:
— Я готов. Когда прикажите?
— Если модно, завтра утром. Прошу вас, начнём не откладывая!
Герцен приходил в мастерскую точно в назначенное время, садился перед мольбертом. Долго сидеть на одном месте в позе, нужной художнику, утомительно, особенно пожилому человеку. Но Александр Иванович не показывал этого ни словом, ни намёком. Живописцу работалось легко и вдохновенно.
Через два года Ге собрался в Россию. Он вёз с собой несколько законченных полотен. Но что делать с портретом Герцена? Как только его увидят жандармы на границе, немедленно конфискуют. Могут арестовать и автора. Конечно безопаснее и проще всего оставить портрет у друзей в Италии. Но расстаться с ним немыслимо. Он написан для русских и должен жить среди них! Что же придумать, как перехитрить царских ищеек? Художник нашёл прекрасный выход из трудного положения. Он тщательно закрыл портрет листом плотной бумаги и написал на нём седобородого библейского пророка. К такому сюжету никто не придерётся!
Так изображение человека, ненавистного царю и его приближённым, появилось в Петербурге. Портрет увидели друзья Ге, художники. Им-то можно было смело доверить опасную тайну. И вот в начале февраля 1870 года Перов спешит уведомить Третьякова: «У меня был Мясоедов и сообщил некоторые подробности относительно портрета Герцена, который находится у Ге. Он писал его для себя и очень им дорожит как воспоминанием прошедшего. Портрет, как говорит Мясоедов, превосходный, и он находит, что это лучший портрет из всех портретов Ге. Приобрести его было бы для Вас очень интересно». Третьяков немедленно написал Ге. Получил сердечное, уважительное письмо... с твёрдым отказом.
Что ж, у собирателя случались и неудачи. Но он на этом не успокоился. Другие произведения талантливого живописца тоже привлекли внимание Третьякова, он купил несколько картин Ге. И не раз снова и снова заводил речь о портрете Герцена. А портрет стал автору ещё дороже. Герцен умер. Художник тяжело переживал потерю. Как же лишить себя возможности постоянно видеть образ дорогого человека?.. Однако, ближе познакомившись с Третьяковым, художник убедился, что только в его руки можно отдать любимое детище. Но тут возникли осложнения. К тому времени Ге написал несколько портретов симпатичных ему людей. Если отдавать, так все вместе! Третьяков на это не согласился: не все, кого изобразил живописец, достойны занимать место среди лучших сынов России, не все портреты, написанные Ге, нужны галерее. Долго тянулись переговоры. В конце концов художник уступил. Весной 1878 года Третьяков получил портрет, написанный 11 лет назад. Портрет был написан мастерски. Павел Михайлович долго не отходил от него и радовался, что его усилия увенчались успехом. Пусть он не может открыто выставить портрет Герцена в галерее. Пусть даже не доживёт до того дня, когда это можно будет сделать. Всё равно новые граждане России поклонятся этому великому человеку, художнику, запечатлевшему его образ, и ему, скромному собирателю...
С 1874 года галерея начала принимать посетителей. В 1881 году она стала общедоступной. В 1892 году купец Третьяков передал свою картинную галерею и коллекцию западноевропейской живописи, собранную его братом Сергеем Михайловичем, в дар городу Москве. Это событие всколыхнуло всю просвещённую Россию.
Значение благородной деятельности Третьякова не ограничивается созданием галереи. Он помогал развитию всего русского изобразительного искусства, способствовал организации художественных музеев в России.
Неизвестно, как сложились бы судьбы многих одарённых художников, если бы не Третьяков. Десятки широко известных полотен не были бы написаны, другие картины могли бесследно исчезнуть. А теперь они составляют гордость Государственной Третьяковской галереи. Эта сокровищница национального искусства ещё при жизни её основателя стала не только школой красоты и правды искусства, не только энциклопедией отечественной живописи, но и школой жизни, воспитателем молодых поколений.