Опубликован на подкаст платформах (например, на Apple Podcasts или Яндекс-Музыке) 27-й выпуск моего подкаста "Дхаммапада Наоборот". Здесь я размещаю его текстовую версию.
Продолжаю изучение главы «О разном», Пакиннака-вагга, и подхожу к двум очень необычным для Дхаммапады стихам. Вернее, это две версии одного и того же стиха — и тот факт, что обе эти версии, подряд друг за другом, записаны в самом раннем поэтическом сборнике буддистов, прямо говорит мне о том, что этот стих в своей начальной версии был весьма популярен. Какая из двух запечатлённых в Дхаммападе версий «более изначальная», судить не берусь — полагаю, лучше всего рассматривать их как равноправные, каждый вариант со своим оттенком смысла.
Но отнюдь не смысл, а форма стиха делает его необычным, особенным. Когда я прочитал этот стих в первый раз, я подумал, что это просто какой-то тантрический артефакт, странным образом проникший в рафинированную поэзию Шакьямуни Будды. Но может быть… задумался я… может быть, именно такие странные вкрапления и отражают нечто действительно живое, нечто, что исходит непосредственно из характера самого Первоучителя — возможно, это как раз и дало повод и основание тантрикам позднего средневековья, то есть эпохи заката индийского буддизма, утверждать, что лично сам Шакьямуни учил тантрическим методам?…
Впрочем, памятуя наставление из предыдущего стиха о том, что есть кое-что, усердствовать в чём не следует — в данном случае, не следует разрастаться умом, то есть пускаться в смелые фантазии, отталкиваясь лишь от предположения. Вместо этого следует приложить усилия и получше понять и сам стих, и его смыслы… Как сказал кто-то из умных людей, смысл текста раскрывается в его контексте.
Каков же контекст этого текста?
Чтобы осознать и даже немного ощутить этот контекст, думаю, лучше начать с небольшого рассказа, связанного древними толкователями с этим стихом.
…
Герой этого рассказа — монах Бхаддия по прозвищу Коротышка. Толкователи священного писания рассказывают о нём, что был он очень маленького ростика, но прославился своим приятным и мелодичным голосом и потому стал знаменитым декламатором и учителем.
Но есть в рассказах толкователей и совсем другая сторона этой личности. Бхаддия был настолько щуплым и низкорослым, что выглядел как мальчик, случайно оказавшийся среди взрослых. И поэтому над ним часто потешались и даже обижали. Так, например, упоминается, что некие молодые монахи толкали его, щипали и дёргали за волосы.
Это упоминание про волосы примечательно. Ведь мы обычно представляем себе буддийского монаха лысым, то есть волосы на его голове полностью сбриты — а тут вдруг Коротышку Бхаддию какие-то нахалы дёргают за волосы… Но слова из песни не выкинешь, как говорится. А значит, Коротышка почему-то сохранял волосы на голове.
И вот тут самое время вспомнить, что в том древнем обществе волосы имели важное, даже сакральное значение. И даже не просто волосы, а то, как они выглядят. Хорошо известно, что у кшатриев и брахманов были разные причёски, соответствующие их варне и касте. Мужчины кшатрии носили длинные волосы, которые они расчёсывали и распускали на плечи, вплетали в них украшения, в общем, вид у них был импозантный — примерно так же выглядели викинги в наших северных краях. А ещё у них было принято укладывать волосы кольцами на макушке — это так и называлось: «макушка», ушниша по-индийски. Именно такое украшение можно увидеть на многих изображениях Будды Шакьямуни. Про эту самую ушнишу на голове Будды за десятки сотен лет напридумывали много всего волшебного, но вообще-то это просто символ его принадлежности к царскому роду; для древних буддистов это было так же важно, как для ранних христиан возведение родства Иисуса Христа к царю Давиду.
Брахманы тоже отличались особенной формой своих волос, в частности они заплетали волосы в особенный узел на голове, о чём есть несколько упоминаний и в самой Дхаммападе. Впрочем, такие причёски можно увидеть и в современной Индии. Для брахманов их волосы — это такой же предмет культа, как и другие священные атрибуты.
Бхаддия, видимо, не хотел расставаться со своим брахманским достоинством. Если учесть его внешность, то нетрудно понять, что это было для него очень важным.
Когда думаю об этом, то сразу представляю себе Шелдона Купера из сериала «Детство Шелдона». Там вундеркинд прямо из младших классов средней школы поступает в университет. При этом Шелдон очень твёрдо держится своих принципов и в одежде, и в манере поведения, да ещё и манера вести разговор у него такая, что «нормальные» студенты не понимают — то ли он слишком умничает, то ли явно издевается.
А теперь просто представь себе такого Шелодона Коротышку — но не в шортах, а в монашеской чиваре, и не с галстуком-бабочкой, а с брахманской причёской, который, будучи чуть ли не вдвое ниже всех ростом, проходит с важным видом мимо группы парней — это младшие сыновья в своих семьях, в основном бестолковые лоботрясы, которых отцы отправили в монастырь, может их хоть там уму-разуму научат. Естественно, эти парни понятия не имеют, что за вундеркинд тут перед ними, подначивают его, отпускают шутки по поводу его причёски… Он им отвечает что-то очень умное и непонятное, а от того обидное. И теперь они обижают его в ответ на это всякий раз, когда он окажется рядом.
И вот, однажды, сам Будда Шакьямуни, пребывая в очередной раз в своей обители в Джетаване, увидел, как группа молодых студентов-монахов шпыняет маленького Бхаддию, видимо, не в первый раз.
А Будда к Бхаддии относился с уважением. У него не было любимчиков, он всех оценивал одинаково — по уровню их интеллектуального и духовного развития. Достоинства Коротышки Бхаддии были ему очевидны.
Но в данный момент очевидным было так же и то, чего он ранее не видел, а именно — совершенно непотребное отношение к нему данной группы молодых лоботрясов.
Тут я сделаю небольшое отступление и расскажу, почему слово «лоботрясы» тут весьма уместно. Дело в том, что это насмешливое и даже презрительное выражение появилось в русских духовных семинариях. Совершенно так же, как в древней Магадхе монахи-ученики приветствовалиучителя и выражалиему почтение глубоким поклоном, почти прикасаясь или даже буквально касаясь лбом земли — как в том обществе принято приветствовать и выражать почтение царям и царственным особам… вот точно так же в церковных семинариях в средневековой Московии студенты выражали почтение старшим священникам и «били челом», то склонялись перед ними в глубоком поклоне и даже сгибались, чтобы коснуться лбом пола.
Однако, конечно же, в семинариях были такие студенты, что не особенно усердно изучали священное писание, но зато во всю усердствовали в поклонах перед учителями. С виду набожный, в душе нерадивый — как говорили про таких строгие монахи. А потому и прозвали таких показных святош лоботрясами — мол, только лбами своими трясти умеют. А теперь вернёмся к рассказу...
Увидев такую некрасивую сцену, Будда приказал этим молодым монахам собраться перед ним в зале для медитации и, указывая им на Коротышку Бхаддию, он произнёс:
Mātaraṁ pitaraṁ hantvā
- Он мать убил и отца…
rājāno dve ca khattiye
- И двух царей с их воинством…
raṭṭhaṁ sānucaraṁ hantvā
- И всех их приближённыхубив тоже,
anīgho yāti brāhmaṇo.
- Он движется беспрепятственно, сей брахман.
Страшные слова произнёс Первоучитель! Любой из этих лоботрясов хорошо знал, что убийство матери и отца — это величайший грех. От одной этой фразы каждый из них содрогнулся.
Но этого мало — учитель говорит, что этот маленький человечек ещё и двух царей убил. Убийство царя — это ничуть не меньший ужас. А может, даже больший.
А учитель добавляет — и всех воинов их убил… да ещё и всех придворных…
Жуть в умах студентов сменяется растерянностью. Да что это? Как такое может быть?…
И вдруг учитель завершает стих уже совсем странной, неожиданной фразой: сей брахман движется беспрепятственно. То есть, ничто не может стать преградой на его пути. И это значит, что Будда прямо говорит — сей брахман безупречен. Вы ничто перед ним.
Я вновь прерву рассказ, так как нужно объяснить слова «аниигхо яаати». Прилагательное аниигхо означает человека, не испытывающего затруднений или какого-либо беспокойства.
Есть знаменитый текст метта-бхааваны, медитации доброты, который Будда настоятельно рекомендовал всем своим последователям, в особенности мирянам, повторять регулярно — и в Южной Азии буддисты, действительно, повторяют её с такой же регулярностью, как последователи индийской йоги Гаятри-мантру. Так вот, этот текст представляет собой довольно длинное стихотворение с повторяющимися частями, а начинается он с пожелания «аниигхоо хоми», то есть «да не буду я испытывать тревоги и беспокойства». Метта-бхааванаа начинается с того, что мы сначала излучаем доброту на самих себя, а потом переносим или, лучше сказать, расширяем это излучение доброты на других — в тексте указан порядок этого расширения.
В выражении «аниигхоо яаати браахманоо» это состояние отсутствия беспокойства относится к брахману, который — яаати — движется в определённом направлении. Здесь тот же корень, что и в слове «яана» - оно означает именно движение в каком-то направлении, а также средство передвижения. Именно поэтому принято переводить понятия «маха-яана» как Великая Колесница, хотя точнее было бы Большая Повозка или даже, немного сильнее русифицируя и поэтизируя, Великий Поход. То есть, «яана» это также и само движение. А в данном случае у нас глагол «яати», что даёт нам понимание, что выражение это носит более обобщающий характер: брахман движется без затруднений, без препятствий на своём пути.
Вернёмся к рассказу, вернее, к его завершению.
Услышав эти слова и содрогнувшись, а затем осознав себя в полной растерянности, стали переглядываться между собой, а потом самые дисциплинированные ученики бросились наземь перед учителем и стали спрашивать: Почтенный, что такое ты говоришь? Мы ничего не понимаем! Ты сказал что-то очень страшное и в то же время загадочное. Мы не в силах этого понять.
- Что ж, - ответил учитель, - если будете правильно прилагать усилия, то поймёте. Идите и прилагайте усилия правильно. Всё. Разойдись!
…
Просматривая всю эту небольшую пьесу, я понимаю, что моя первоначальная догадка про тантру была не так уж сильно ошибочна. Именно в тантрических методах, как буддийских, так и индуистских, широко применяется так называемая upāya, или «уловка», то есть ловкое или искусное средство, с помощью которого достигается нужный эффект или результат.
Использование Буддой страшных, жутко звучащих слов является как раз такой уловкой, позволяющей моментально выбить из голов этих лоботрясов юношескую дурь и направить их умы в нужном направлении. В данном случае — на раскрытие символического смысла этих самых слов.
Наверняка, среди тех студентов были те, кто так ничего и не понял. Но, вне всяких сомнений, там нашлись и те, кто приложил усилия, чтобы понять. Уж как они это делали — брали интервью у старших монахов или проводили какие-то специальные фольклорные исследования — то нам не ведомо. Но в конце концов у них сложилось вот такое понимание — оно теперь зафиксировано во всех толкованиях этой шлоки.
Убитые мать и отец — это, конечно же, не люди. Во многих суттах Будда высказывается чрезвычайно уважительно о матерях и отцах. В данной же шлоке мать символизирует танху — болезненную привязанность, страстное желание обладать, иметь, сохранять. И если мы задумаемся, что у материнской любви есть «обратная сторона», её негативное отражение — то это будет ни что иное, как танха. Она может проявляться как в так называемой «гипер-опеке», или в подчинении себе ребёнка, и ещё во множестве других видов нездорового или неразумного отношения.
Отец в этом стихе символизирует завышенное самомнение и эгоизм — по-индийски это маана или асми-мана. И вновь образная связь понятна, если мы возьмём негативную психологическую сторону фигуры отца, как подавляющего, властного, даже жестокого доминатора.
С тем, что символизируют два царя, пытливые монахи пришли к соглашению, что это означает два мощных убеждения, или даже два мировоззрения, что царствуют в умах простых людей — вера в то, что нечто может быть вечным, из чего произрастают всевозможные религиозные и метафизические верования, и полная противоположность этому — полное их отрицание таких верований и предельный материализм и цинизм в худшем смысле этого слова.
Их воинство и приближённые, то есть прислужники символизируют всевозможные наши большие и маленькие слабости, пристрастия, а также всяческие загрязнения ума, или «пятна», по-индийски клеша или (pali) килеса.
В итоге классическое толкование шлоки таково: уничтожив танху и асмиману, то есть пристрастия и эгоизм, а также победив оба вредных мировоззрения и устранив все загрязнения в своём уме, мудрый человек освобождается от страданий.
В начале я упомянул, что есть вторая версия этой же шлоки. Начало в ней точно такое же, но вместо анучара, то есть «приближённые», указываются соотхие, что переводится как два учёных мужа или два профессора, если выражаться нашим языком. Соответственно, имеются в виду проповедники тех самых двух вредных воззрений — мистические теологи и их противоположность, циничные бизнесмены-технократы.
В третьей строке появляется новая сущность — veyyaggha-pañcama. Буквально это значит «пятый тигр». Согласно поэтическому строю, строка гласит, что убиты все пять тигров вплоть до пятого.
И в нашем современном, и уж тем более в древнеиндийском представлении тигр символизирует опасность. Пять тигров — это пять опасностей на пути духовного развития, известные также как нивараны — препятствия на пути дхьяны. О пяти ниваранах можно найти много информации, есть она и в моём блоге. Кратко перечислю их: первая — плотские страсти, вторая — недобрые и злые мысли, третья — уныние и ступор, четвёртая — ментальная суета и рассеянность, а пятая, самая опасная преграда — сомнение в учителе и вообще в Дхарме.
Есть ещё интересное образное сравнение в канонических текстах, где ум медитатора, в котором присутствуют эти нивараны, сравнивается с разными водоёмами или прудами.
- Ум, в котором сильны плотские желания, подобен заросшему всякой разной растительностью пруду, где плавает много пёстрого мусора, а вода загрязнена разноцветными пятнами.
- Ум, в котором сильны негативные мысли и чувства, подобен бурлящему соляному гейзеру, извергающему брызги и пар.
- Ум, в котором сильны ступор и вялость мысли, подобен болоту.
- Рассеянный и суетливый ум подобен озеру в ветреную погоду, где всюду на поверхности рябь и волны.
- И, наконец, ум, поражённый недоверием и сомнениями, подобен глинистой луже грязи.
Какой же урок я могу вынести из этой сдвоенной шлоки?
Во-первых, она показывает мне эффектный и действенный инструмент влияния. Это, в общем-то, довольно хорошо известный психологический приём — чтобы остановить какую-то глупую и ненужную активность ума, нужно его «стукнуть», то есть столкнуть с чем-то ошеломляющим, непонятным или загадочным. В современном английском языке есть очень подходящее выражение mind-stopper. Но мало просто «загнать ум в тупик». Если ум нёсся куда-то на всех парах, то его инерцию так просто не устранишь. Поэтому стоппер должен быть не просто «останавливаетем», но и переключателем. Или хотя бы указателем на другое более подходящее направление деятельности.
А во-вторых, полезно помнить: сталкиваясь с чем-то непонятным, не спеши насмехаться. Непонятное вполне может стать понятным, если приложить правильные усилия для его понимания. А понятное едва ли может вызывать насмешки.
Вот и всё на сегодня. Да пребудет с вами Сила.