Кто же знал, что мёртвые могут обижаться?
— Тётка Маша, вы чего, опять с этой своей чертовщиной? — скривился Саня, наливая стопку на кухне.
— А ты не шути, милок, — спокойно ответила старая женщина и, не мигая, глянула на него.
— У покойников память злопамятная. Особенно у таких, как Трофимыч.
*********
Никто всерьёз тётку Машу не воспринимал. Местная «ведунья», сплетница, одиночка. Жила у кладбища, всегда ходила в чёрном и каждую неделю мыла могилы, даже если никого не хоронили. С годами она будто стала частью этого унылого пейзажа — старая, кривая, будто из другого времени.
Но на тех поминках было… что-то не так. И теперь, оглядываясь назад, Саня больше не смеётся.
Всё началось с похорон...
Помер Трофимыч. Старый, вредный, жадный. Ходил с палкой, проклинал молодёжь, говорил, что всех переживёт. Не пережил. Инфаркт прямо у магазина. Ему было семьдесят семь.
— Видно, Бог не вынес его характер, — шутили на деревне.
Хоронили по-быстрому. Погода была тёплая, душная. Земля будто дымилась. Батюшка отслужил как положено, но в народе шептались — что-то не то. Не крестился старик последние годы, не каялся. Только ругался. А такие — не сразу упокаиваются.
На 9 дней...
На девятый день семья накрыла поминальный стол. Всё вроде как по правилам: кутья, блины, мясо, водка. Но… без души. Формально. Без тепла.
— Мама, ну чего ты нос воротишь, — вздыхала невестка, накладывая салат.
— Все пришли, хватит дуться.
— Он нас терпеть не мог, — буркнула мать, вытирая руки.
— И я ему взаимностью отвечаю. Пусть ест там, где лежит. Я ему ни стопки, ни хлеба, ничего не поставлю!
Сели за стол. И началось... Смешки, подмигивания. Ели, пили, говорили о чем-то своём.
Только тётка Маша ничего в рот не брала. Сидела с краю, как сова, и водила пальцем по краю чашки.
— Вы не оставили ему ничего, — тихо сказала она.
— Ни хлеба, ни соли, ни слова доброго.
— Он и живым не заслуживал, — бросил кто-то.
— А мёртвый он злее только станет, -— ответила тётя Маша.
К ночи гости разошлись. Только родня осталась. Убрали со стола и по комнатам спать пошли.
Ночь. Послышался скрип. Дверь в кладовку приоткрылась сама по себе. Потом скрип кровати. Будто кто-то тяжело опустился рядом.
— Валера, это ты? — спросила жена, просыпаясь.
Глянула, а муж-то рядом... Храпит с открытым ртом на другом конце дивана. Но скрип повторился. Только уже ближе. Под кроватью.
С утра все списали это на усталость и ветер. Но собака — старая лайка — начала лаять на пустой угол, поджав хвост.
— Заткнись, Жулька, — рыкнул Валера.
— Брешешь на воздух.
Воздух, к слову, и правда стал другим. Сухим. Вязким. Таким, каким он бывает только в больницах или моргах. Пахло в нем ладаном и… старым табаком.
На 40 дней...
Как и положено, на сорок дней ,родня старика вновь накрыла стол.
Гости пришли, сели и стали пить да есть.
Тут и племянник Трофимыча, Петя, притащился с бодуна. И прямо за стол. Пожевал, выпил и начал нести чушь:
— А может, и хорошо, что он подох. Старый был, злобный…
Он не договорил. Повалился прямо в салат. Думали упал за мертво. Трогают, трясут за руки. А тот холодный. Давление — как у покойника. До больницы довезли, но потом ещё месяц лечили. Теперь Петька спать боится, а как уснёт, бормочет во сне: «Уйди, не трогай… не дыши мне в шею…».
Вскоре, после поминок, и другие родные начали жаловаться на странные вещи. Чувствовали холод в комнате, где стоял портрет покойника. Часы вели себя странно, останавливались ровно в 03:17 — в это время, как оказалось, Трофимыч и умер. У кого-то ребёнок начал говорить голосом старика. Кто-то слышал шаги по ночам.
А Валерина дочь, шестилетняя Иришка, нарисовала рисунок. Дом. Дерево. И рядом — чёрная фигура с палкой.
— Кто это? — спросила бабушка.
— Дедушка. Он теперь в тени. Он прячется и смотрит.
— Ну уж нет, — решила мать.
— Хватит это терпеть.
Они собрали фотографии Трофимыча, его старые вещи, одежду, всё, что напоминало о нём — и сожгли.
Но стало только хуже...
Решили пригласить попа. Тот звонил колоколом, святил дом. Но ничего не помогало.
— Вы не то сделали, — сказала тётка Маша.
— Он не хотел быть забытым. Ему не жаль вещей. Ему жаль слов.
— Каких ещё слов?
— Ни один из вас не сказал, что он был человеком. Не помянули, не простили. Хоть бы раз — по-настоящему. Он ждал.
— А теперь что?
— А теперь… он с вами. До тех пор, пока не простит!
Последние поминки...
На год Трофимыча снова позвали всех. На всякий случай. Со свечками, с плачем, с "прости, если что". Даже тост произнёс Валера — искренний. Со слезами:
— Он был тяжёлым человеком. Но… он был нашим. Мы — его. Прости, старый.
Тишина. Все сидели молча. И вдруг ,будто кто-то выдохнул в углу. Даже собака не зарычала — впервые за год.
Тётка Маша кивнула. Но потом, уходя, сказала:
— Не радуйтесь раньше времени. Он ушёл, но не совсем. Кто-то должен быть на том берегу. Кто-то должен быть теперь с ним. Ведь он очень на вас всех злился. Он не простил.
— Что вы имеете в виду?
— Ваша мать. Она первой посмеялась. А у смерти — хорошая память.
И вот тут, случилось то, чего никто не ожидал...
Через три дня мать Валеры впала в кому. Без причин. Просто перестала вставать. Глаза открыты, дыхание ровное — но ни звука, ни жеста. Будто тело живёт, а душа — нет.
— Она ждёт, — снова сказала тётка Маша.
— Ждёт, когда кто-то другой помолится за неё. Когда вы поймёте, что мёртвые — не шутка. А если забудете — будет хуже.
С тех пор на поминках в деревне ставят не одну тарелку для покойного, а две. Вторую — для тех, кого он может забрать с собой, если не простит.