Он бежит. Стук подошв по брусчатке отражается эхом от каменных стен узкой улочки. Сумерки. Он бежит практически вслепую. Невидящий левый глаз закрывает повязка, под правым – шрам на всю щеку. Такие украшения нужны, чтобы запугивать беспечных путников на большой дороге, но сейчас тени страха пляшут по лицу, обычно страх внушающему. Он в ужасе бежит от преследователя.
Мимо таверны и кузни, поворот за угол, спасительный причал впереди. Уже слышно, как волны бьются о доски. Только бы успеть, только бы добежать! Ловчий не последует за ним по воде, нет у него таких способностей… Ведь нет же?! Он оборачивается на бегу. Кажется, в тени мелькает фигура.
Вот угораздило! Известное дело: разбой – ремесло опасное, и за многими приходит Ловчий. Но разве не за теми, кто утратил человеческий облик? Не за теми ли, кого земля носит с отвращением? А он-то что? Обычный честный разбойник, каких много. К тому же, с ворохом неоконченных дел. Ночью наклевывалась неплохая работенка, а назавтра можно было устроить попойку. Да и в кости отыграть все проигранное тоже хотелось. Так почему именно сегодня? Почему именно за ним?!
Причал все ближе. В теле появляются новые силы, о которых он не подозревал и не пользовался ими прежде, даже в минуты, когда горло щекотал вражеский клинок. Сейчас эти силы высвободились, понесли тело вперед. Неужели... спасен? Спасен! Не сегодня! Промахнулся Ловчий! Нет, не возьмешь!
Окрыленный торжествующим злорадством, он выбегает к воде и… Пусто. Ни единой самой захудалой лодочки.
Он слышит, как громко бьется сердце, слышит свое тяжелое дыхание, шум волн... Не слышит только шелеста в дальнем конце переулка. Из темноты вылетает веревка с петлей на конце. Она, как змея, обвивает щиколотку.
Он и понять не успевает, что произошло. Валится на землю, едва успевая выставить перед собой руки. Мозолистые ладони отбиваются о брусчатую мостовую, штаны на коленях разорваны, ссадина на лбу кровоточит.
Не обращая внимания на боль и мутные пятна, поплывшие перед глазом, он хватается трясущимися руками за веревку, пытается распутать ее. Забывает впопыхах про кинжал и зубами рвет пеньку.
Веревка поддается с трудом. Она, будто живая, затягивается туже, обвивает ногу. Среди песчаного цвета волокон поблескивает вплетенная серебряная нить.
Из переулка сочится туман. Его белые языки быстро ползут по мостовой. Хлопают крылья, и из темноты вылетает ворон. Он проносится над головой, едва не задев лысую макушку разбойника клювом, начинает кружить над причалом.
– Ты ли тот, кого я ищу? – раздается потусторонний голос. Он звучит со всех сторон разом, будто растворяется в тумане. Будто он и есть сам туман.
– Нет! – кричит разбойник с отчаянием. – Не я!
А ворон продолжает кружить. Его гулкие крики повисают в воздухе.
Кар!
Кар!
Вдруг за спиной раздается всплеск весел – рыбак! Лодка пристает к берегу.
Надежда вновь разгорается в сердце. Разбойник вспоминает про кинжал, выхватывает его из-за пазухи. Дрожащая рука крепчает, когда волокна пеньки лопаются от острого клинка.
Он на четвереньках ползет к краю причала и переваливается в лодку. Быстро вскакивает на ноги. Перед ним застыла фигура рыбака. Сутулая, тщедушная, болезненно худощавая. Не из тех, которые несут немую угрозу одним видом. Наоборот: встретишь обычно такую фигуру в подворотне, и сердце радуется. Еще бы! – добыча сама плывет в сети, вот, будет же сейчас потеха!
Разбойник поднимает уголки губ в улыбке, перехватывает кинжал, и тот снова превращается из средства спасения в оружие. Рыбак растерянно замирает. Он сутулится так, что и лица не видно, только седая борода выглядывает из-под капюшона.
– Вези меня на тот берег, если шкура дорога!
– Чего?
– Глухой что ли? Живей! Толкай! – разбойник хватает весло и отталкивается им от причала.
– Да мне не надо на тот берег, – протестует старик, прижимая к груди веревку, которой, видно, собирался уже привязывать лодку к кнехту.
– Зато мне надо. Греби и помалкивай.
Он швыряет весло рыбаку под ноги и оборачивается. Туман полностью поглотил набережную. Два фонаря растекаются мутными пятнами света в молочно-белой пелене. Разбойник с безумным блеском в глазу всматривается в туман. Всюду ему мерещатся тени, слышится крик ворона. И тот голос из ниоткуда не дает покоя: “Ты ли тот, кого я ищу?”
Разбойник содрогается всем телом. Чуть не попался! Ух, теперь таких историй он расскажет, что не поверит никто!
– Живей! – бросает он властно через плечо.
– Что ж так спешить? – ворчит старик, опуская весла в воду. – Или тебя ждет кто на том берегу?
– А? – разбойник оборачивается. – Ждет, не ждет… Твое какое дело?
– Так если не ждут, может и плыть не стоит?
– Тебе чего, жить надоело, философ?!
– Ох, сынок, ты бы с мое пожил, и тебе бы надоело.
– Давай, не остри мне тут, старый. Греби молча. Тогда, может, вернешься к семье.
– Так нет семьи. Один я.
– Как и я, – усмехается разбойник. – И все же, на тот свет не тороплюсь. Тем более, – добавляет он тише, – от руки Ловчего.
Слухи о Ловчем давно ходили по округе, но никто не мог подтвердить их наверняка, ведь большинство не пережили встречу. А те, кому удавалось выжить, полностью меняли жизнь, бросали старое ремесло и с прежними дружками не откровенничали. Известно было лишь то, что он охотится за самыми отъявленными душегубами, чьи сердца черны, как ночь, и тверды, как камень.
Каждый слушал эти истории и думал: “Да неужто я такой? Есть ведь и похуже меня злодеи”. А потом, в час, когда они ждали этого меньше всего, над головой раздавался зловещий вопрос: “Ты ли тот, кого я ищу?”
– Не-е-ет, – шепчет разбойник.
– Совсем нет?
– А? – он вздрагивает.
– Я говорю, совсем никого у тебя нет?
Разбойник, немного успокоившись, прячет кинжал обратно, опускает напряженные плечи. Они уже достаточно далеко отплыли от причала. Туманный берег пропал из виду, теперь кругом чернеют воды реки. Если бы не масляная лампа на корме, ночь совсем бы поглотила лодку.
– Совсем.
– Беда… – протягивает рыбак, налегая на весла. – Без родных мы что? Ничего. Будто и нет нас вовсе.
Разбойник медленно опускается на скамью и вздыхает, глядя на свое отражение в воде.
– А! – оживляется старик. – Вижу, вижу, что лукавишь. И как ее звали?
– Дурак ты, – горько усмехается разбойник. – Старый, а не понимаешь ничего. Буду я еще по бабе тосковать.
– Сердце – как камень, да?
– А то! Это я так, брата вспомнил.
– Брата? Ну вот. Брат – все же лучше, чем никого совсем.
– Лучше, чем никого совсем, – эхом отзывается разбойник.
Ухмылка сползает с губ. Лицо вдруг делается мрачным. Будто вспомнив о чем-то, он вздергивает подбородок, долго смотрит на рыбака, пытаясь разглядеть лицо под капюшоном. Но тот не обращает внимания и продолжает размеренно поднимать и опускать весла. Разбойник отворачивается, устремляя взгляд в пустоту.
– У каждого должен быть человек, который примет безусловно, – тем временем продолжает старик. – Даже у тебя. Иначе смерть.
– Даже у меня?
– Кхм…
– Да ничего. Правильно говоришь, таких, как я, не любят.
– Таких, как ты?
– Ну да. Хорошо, братишка есть. А другой-то родни и не было. Родителей мы не знали, друзей не завели. Так и жили вдвоем. Брат трудился честным трудом, зарабатывал честные деньги.
– И он не хотел большего?
– Хотел. Как и все. Но братишка знал, что я смотрю на него и беру пример. Он хотел быть хорошим примером. Трудился допоздна за гроши, чтобы прокормить себя и меня. Он был молодым, сильным, и ему удалось за несколько лет скопить на лачугу с теплым очагом и миской похлебки.
– А ты, верно, следовал примеру и был трудолюбив?
Из горла разбойника вырывается смешок, похожий скорее на всхлип.
– Куда там! Я желал простой жизни без трудностей. Начал воровать. Мелкий был, глупый. Связался с дурными людьми. Ну а они что? Подставили меня, известное дело. И не к кому было пойти, кроме брата. А он же старший, ответственность чувствовал. Ну и принял вину на себя.
– И в темницу бросили брата?
– И в темницу бросили брата…
– И потому ты бежишь всю жизнь. Не Ловчего ты боишься встретить, а брата.
Разбойник шмыгает носом, зажмуривается и кивает.
– А если я скажу, что брат твой этой ночью скончался в темнице, так и не дождавшись от тебя ни единой весточки?
– Что?!
Крупная слеза скатывается по щеке разбойника. Округлившимся глазом он смотрит завороженно на сутулую фигуру, словно ребенок на ярмарочного фокусника. Сухие, тонкие губы дрожат. Он падает на колени, хватается за сердце. Лодка, покачнувшись, запускает мелкую рябь по воде.
– Что я наделал?! – хрипит он. – Брат мой… Ах, если бы я только мог что-то изменить!
– Ты бы изменил?
– Еще бы! Другим человеком бы стал, выпади мне второй шанс. Но этому не бывать. Потому что… ты ведь никакой не рыбак, да?
Старик замирает. Из-под капюшона доносится его тяжелое сопение.
– Я понял, что ты не рыбак. Ну что ж, видно, того я заслужил.
Разбойник смиренно склоняет голову и прижимает руки к груди.
– Ты понял, – старик бросает весла и поднимается на ноги. – Причем, понял давно. И решил провести меня.
– Я не…
– И держишься вовсе не за сердце. Потому, мы оба знаем, что ты именно тот, кого я ищу.
В его руках оказывается пеньковая веревка со вплетенной серебряной нитью и петлей на конце. Старик раскручивает ее. Веревка вращается с низким гулом, образует мерцающее кольцо.
“Кар, кар”, – кричит вдруг ворон над головой.
“Да, да”, – чудится разбойнику.
– Ах ты! Будьте вы прокляты вместе с братишкой!
Он издает отчаянный вопль, брызгая слюной, хватает из-за пазухи кинжал и бросается вперед, метя в горло сутулой фигуре в плаще. Старик неуловимым движением взмахивает рукой с арканом. Слепящая вспышка ярче полуденного солнца заливает все вокруг белым светом.
***
Занимается рассвет. На волнах качается пустая лодка. Мерцает лампа на корме, волны тихо плещутся о борт. Ни души. И только ворон кружит в небе, нарушая тишину скрипучим голосом.
Кар!
Кар!
Да…
Автор: Илья Киддин
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ