Вон ещё одна. Сколько ей?
Миллионы лет горела, разгоняла окружавшую её тьму и сегодня исчезла. Будто и не было.
Я лежал на крыше незнакомого мне дома и смотрел, как на ночном небе умирают звёзды. Забрался сюда, чтобы лучше видно было. Космос хилел быстро и тихо, незаметно.
Вон ещё одна. Кто-то старался не обращать внимания, кто-то списывал на массовую галлюцинацию. Что показывали спутники? Информация не разглашалась — видимо, ничего хорошего.
Мама новости смотрела, пока их ещё транслировали, — там ведущий монотонно зачитывал текст и попеременно молился. Новости прерывались грустной женщиной с грязными зубами и описанием того, как её жизнь переменилась после приобретения очередной новой электрической щётки, одобренной девяноста девятью процентами специалистов.
И ещё одна. В постах в ВК и Телеге, когда они работали, шутили, что Илон Маск до сих пор остаётся на Земле потому, что лететь ему через день-два будет и некуда. Первое время соборы и церкви полнились молящимися, плачущими. Теперь стояли пустыми — по большей части. Когда темнело, из церкви, стоящей на территории городского кладбища, по которому я слонялся время от времени, доносились монотонные хоровые пения. Один раз, прогуливаясь в парке, я увидел мужчину на скамейке — лет сорока, с проседью в коротко стриженных волосах и дорогом костюме. Он что-то бормотал себе под нос, склонившись над трупом кота, который лежал у него на коленях. Кажется, коту свернули шею. Когда я приблизился, мужчина посмотрел на меня заплаканными глазами. Потом перевёл взгляд на небо. Я тоже. Увидел, как там моргнуло и погасло.
Папу похоронили неделю назад. Пришлось у соседки спросить, можно ли выкопать пионы, которые она сажала в грядках рядом с нашим домом. Она сказала, что не против.
Папу хватил сердечный приступ, а по вызову никто не приехал — трубку после десяти гудков так и не сняли. Я и мама спускали папино тело по лестнице — с шестого этажа. В лифте решили не ехать, а то ещё застряли бы, чего доброго. Останавливались в каждом пролёте, клали папу на пол — у мамы спину ломило. Отдыхали минуту. Старались друг на друга не смотреть. Тащили дальше.
Лопата стояла на нижнем этаже — в закутке рядом с великом и детской коляской. Пока я копал, мама стояла рядом с телом папы и как будто старалась заслонить его от кого-то. Мимо за это время проехали две машины — водитель одной из них не справился с управлением и въехал в ограждение футбольной площадки. Выбрался наружу, пошатываясь, прошёл три шага и упал. Лицом вверх. Не знаю, был он в сознании или нет. Видел звёзды, или там, куда мог бы смотреть, их уже не осталось.
Полностью папу закопать не получилось. Он и сейчас там так лежит — носки ботинок из земли торчат. Я их пытался засыпать, но они всё равно выбирались, выглядывали. Мама в какой-то момент расплакалась. И плакала ещё долго. Потом успокоилась.
Поставили деревяшку, на которой написали имя, отчество, фамилию и годы жизни. Пионы выкинули. Когда я подходил к мусорке, увидел мужчину, врезавшегося на машине в ограждение. Он лежал там же. Я поднял голову. Звёзд не было.
И ещё одна. Непонятно, каким по счёту станет солнце. Непонятно, звёзды взрываются или тухнут, или просто растворяются в пространстве, или Бог слюнявит свой палец и тушит их, как если бы звёзды были свечами, которые горят так долго, что с них уже начал течь воск.
Казалось, мир вокруг замер в ступоре и забыл шевелиться. Улицы опустели, будто ни у кого больше не было причин выходить из дома. Почти ни у кого. Недавно видел голого человека, бегавшего туда-сюда по одному из небольших мостов в центре города. Поравнявшись со мной, он сообщил: “Всегда мечтал”. Видел чей-то труп, подвешенный на фонарном столбе — напротив здания платной клиники, в которую я ходил ещё пять лет назад, сломанную руку лечить. Видел женщину — она сидела на балконе и бренчала на гитаре. Этаж был, кажется, десятый или вроде того. С такого расстояния не расслышал, что она играла. Да даже если бы рядом сидел, тоже не понял бы: медведь на ухо наступил. Когда проходил там в следующий раз, часом позже, её уже не было.
Мама уехала на дачу. Наземный транспорт перестал ходить почти весь. Наша станция метро не работала. Мама попробовала такси заказать — спустя четыре часа так ни до кого не дозвонилась. Бот обещал связать с оператором, а потом — бесконечная музыка ожидания. Приложение тоже не работало. Открывалось и сразу вылетало. В итоге мама попросила друга подвезти — ему по пути было. Я отказался ехать, сказал, что побуду в городе. Мама не стала спорить, но, когда уходила, я заметил слёзы у неё на щеках. Скрывать их, по-моему, она не старалась.
Удивительно, что ещё давали отопление и электричество. Домашней еды пока хватало. За водой, правда, ходил сам. Сначала в магазины заглядывал, но они были либо закрыты, либо с полок уже разобрали всё. Один раз увидел знакомую продавщицу в универмаге возле моего дома — сидела на кассе и курила. Пообщались. Она сказала, что не знает, зачем здесь торчит, и что ей делать, когда рабочие часы закончатся.
До пустыря от дома час ходьбы. Там течёт ручей и ещё красивый вид на город открывается. Любил там сидеть и ощущать, как ветер треплет волосы — вроде бы ничего и не случилось. Воду потом кипятил и старался не думать о том, что ещё в этом ручье может быть. Трупов в нём не замечал никаких, и на том спасибо.
Ещё одна. Видел человека, который собирал мусор с улицы и нёс в бункер, расположенный рядом с уже не работавшим заводом. Когда я спросил у него, зачем он это делает, человек ответил, мол, может, в бункере удастся спастись. Не похоже было, что он сам в это верил. Видел женщину на шоссе, тянувшемся вдоль пустыря. Женщина стояла возле автомобиля. Она сказала, что собиралась покинуть город, но бензина не хватило. Сказала — только теперь задумалась и не поняла, куда хотела уехать. Видел ещё трупы. Они появлялись так же незаметно, как звёзды — исчезали. Вчера не было, сегодня есть. Сидели, прислонившись к стенам. Лежали на улицах. Мужчина, машина которого врезалась в ограждение, тоже. Про папу я старался не думать. Мешали этому торчащие из земли носки ботинок.
В один день, когда только заметили, об исчезающих звёздах заговорили везде — в ленте новостей, по телику, на улицах, в рабочем чате, в кругу близких и друзей. Но никто не кричал об этом. Никакой паники. Сначала ещё суетились, потом как будто привыкли. Позже вроде бы и вовсе забыли. Мир стал залом кинотеатра, в котором по экрану ползли титры. Кто-то оставался сидеть — поплакать, пообсуждать прошедший фильм, закончить целоваться. Большинство уже ушло. Отличие только в том, что свет не включали, а гасили. Неторопливо — так, будто у оставшихся хватало времени даже на повторный просмотр.
Лёжа на крыше, я размышлял о том, что чёрная бесконечность становится всё ближе, что звёзды не взрываются и не исчезают, и не затухают, а затапливаются массой вселенского ничто, которое совсем скоро затопит и меня. Я лежал и иногда засыпал. Мне снились огненные птицы, летящие сквозь бурлящую черноту беззвёздности. Птицы эти были настолько гигантскими и яркими, что на них невозможно было смотреть, но и не видеть их также не получалось. Они вздымали свои пышущие жаром крылья, и перья, размером с облако, падая вниз, не долетали до земли и превращались в пепел — такой же чёрный, как и породившая их беззвёздность.
Птицы дышали пламенем, отгоняя черноту прочь от звёзд, возвращая её на место, и чернота теперь снова окружала эти крупинки, суперновые, этих сверхгигантов и белых карликов. Окружала, но не поглощала. И всё становилось как прежде. Птицы пели, и их пение было похоже на визг расстроенной скрипки, усиленный в несколько миллионов раз. Я просыпался, вскакивал с места, и первое время казалось, будто я так долго не сводил глаз с этих птиц, что сжёг себе сетчатку — настолько вокруг темно было. Потом я приходил в себя и неизменно понимал, что всё ещё лежу на крыше незнакомого мне дома и смотрю, как на ночном небе умирают звёзды.
Поднимал голову. Находил глазами ту, которая горела. Губы сжимались в тонкую полоску. Сердце замирало. Я переставал дышать и моргать. Становился весь как натянутая струна.
Ждал.
Вон ещё одна.
Автор: Артём Погодин
Больше рассказов в группе БОЛЬШОЙ ПРОИГРЫВАТЕЛЬ