Лёшка
С Лёшкой Агузановым мы сдружились в первый же день как я пришёл в отряд. Это было удивительно, так как ничего общего кроме одинакового возраста у нас с ним не было. Он: вечно в каких-то заботах, всё бегом. То на кухне надо помочь, то сапожнику стельки кроить, руки у него были в крови от вскрывшихся мозолей, то дрова заготовить. Я же: поспать подольше, покушать посытнее, ну ладно, уговорили, принесу воды. От рождения был ленивым.
Однажды Лёшку отправили в село на разведку. Прошёл день, второй, неделя, а от мальчишки никаких вестей. Не знаю, волновался ли наш командир, но мама Алексея и его отчим не находили себе места. Лёшка говорил, что отчим стал для него настоящим отцом, видать и правда так. В конце второй недели командир отряда отправил группу разведчиков в село. Главной их задачей было если и не найти Лёшку, то хоть узнать какую либо информацию о нём.
Прошло три дня. Вернувшись, разведчики принесли тело Лёшки на куске брезента. На то, что представлял собой пятнадцатилетний мальчик, было страшно смотреть. Руки, ноги переломаны, торчали кости, лицо – кровавая маска, но он был жив! Комиссар приказал занести Лёшку в командирскую землянку. Прошло полчаса, партизаны не расходились, столпившись возле штаба. Уже в полной темноте вышел комиссар, он сказал, что партизан Агузанов умер. Утром Лёшку похоронили со всеми почестями, а перед обедом было построение отряда.
Партизаны построились, но удивились, что для девятерых человек отвели отдельное место. Все ждали командира отряда, он-то уж даст объяснения такому.
Пришёл командир, он приказал тем девятерым раздеться. Они сняли гимнастёрки, рубахи, комиссар прошёл мимо них и вытолкнул из строя щуплого мужчинку. На его правом плече была татуировка розы, цветок такой. Трое партизан связали выбранного комиссаром.
- Немцы схватили Алексея, - комиссар говорил тихо, но весь отряд его слышал, - заставляли выдать местонахождения отряда, он отказался. Все видели, что с ним сделали! А эта гнида согласилась, - комиссар указал пальцем на помеченного цветком мужчину. Кто приведёт приговор в исполнение?
Из строя вышел отчим Лёшки. Не дожидаясь команды, он выстрелил из револьвера предателю в голову. Я много потом думал о поступке своего товарища. Думал, а смог бы я вот так же терпеть боль и не выдать своих. Не знаю.
***
Зоя
Мне было пятнадцать, когда я стала партизанкой. Меня берегли, на задания не пускали, ухаживала за ранеными, помогала по хозяйству, а тут вызывают к командиру.
- Дома давно была? – спросил меня командир партизанского отряда, будто не знал, что я уже полгода не видела родителей.
- Давно.
- Завтра ночью тебя проводят в село. Напротив вашего дома немецкий штаб.
- Это у Захаровых, что ли они остановились? – спросила я.
- Не перебивай. Твоя задача сидеть у окна и слушать о чём говорят немцы.
Надо сказать, что училась я до войны хорошо, а немецкий язык нам преподавал настоящий немец. Обрусел он в середине тридцатых, причину этого не знаю.
- На улице не показывайся, для всех ты утонула, когда ловила раков. В омут тебя затянуло.
Омута на нашей реке были, это все знали, но и раков там было много. Значит, померла я.
- Твой отец подкоп под домом сделал, возле сарая, досками его забросал, так в дом и попадёшь. Если будет важная информация – возвращайся, если нет, то сиди дома.
Трое партизан проводили меня в село. Возле колодца, которым уже давно не пользовались, остановились.
- Дальше, девочка, сама. Увидят нас, все дела коту под хвост, - сказал старший.
- Понимаю.
- Каждый вечер с сегодняшнего дня возле той сосны будут дежурить наши ребята. Прикроют если что. Им и информацию говори, предупредим.
- Спасибо, - у меня из глаз потекли слёзы.
- Тише, тише! Потом поплачем. Жив буду, реветь на пару будем. Обещаю.
Я нашла лаз, который приготовил мой отец. Сдвинув доски, проползла в подполье, там меня встретили.
- Дочка, как ты?! Мы с мамой уже и не знали как тебя…, - папа погладил меня по голове, поцеловал в щёку.
- Здравствуй, папа, вот прислали.
- Мужиков что ли нет?! Ребятёнка на задание! – ворчал отец.
Когда мы вылезли из подполья в дом, я увидела маму. Она не плакала, она рыдала, прямо как по покойнику.
- Мама, жива я, здесь, с тобой рядом! Успокойся!
- Успокоюсь, когда в гроб лягу, - волновалась мама, она была сильная характером, но, видимо, не настолько.
Четыре дня я сидела у зашторенного окна, слушала разговоры немцев, но, ни чего полезного или опасного для отряда не услышала. Может, они свои планы в штабе обсуждали? Но мне туда не пробраться. Выручила Настя, моя одноклассница. Уж не знаю как, но она узнала, что я дома.
- Пришла? – спросила она с порога, я даже не успела спрятаться.
- Пришла.
- Что надо? – Настя села на табурет, не снимая верхнюю одежду.
- А что ты можешь? – спросила я недоверчиво, хотя Настя была хорошим человеком.
- Я убираюсь в кабинете начальника селькома, ну, старшего у немцев. Мне доверяют. Могу послушать, что говорят.
- А мне это зачем? – спросила я.
- А зачем утопленнику дома появляться? – ответила Настя вопросом на вопрос.
- Хорошо. Мусор от его стола принеси, - попросила я.
- Чего? – не поняла Настя.
- Мусор. Бумажки, окурки, что они там ещё выбрасывают.
- Хорошо. Завтра принесу.
Завтра Настя не пришла, оно и было понятно, возле немецкого штаба была суета, то и дело подъезжали мотоциклисты, забегая в дом, они даже не глушили двигатели. Утром пришла Настя, встречал её мой отец, который запретил мне выходить из-за перегородки, чтобы не случилось. Взяв у девочки мешок, он поставил его передо мной.
- Смотри, может и правда чего нужное есть, - сказал он.
Я рылась в этом мусоре как бродячая собака, которой очень хотелось есть. Попалось несколько машинописных листов, в которых местный немецкий глава обещал расправиться с партизанами в округе. Это были черновики, ничего конкретного в них не было. Я расстроилась. Отец помогал мне, хотя и не знал немецкого языка. «Эти …, если что важное, аккуратно напишут!» - говорил он, разворачивая мятую бумагу. И, наконец, вот оно! Эта была рукописная записка начальнику местных полицаев, в которой говорилось, что он должен собрать весь свой личный состав и оружие. Через день они должны были выдвинуться на очень важное задание. Записка обрывалась, не было указано ни даты, ни направления. Я решила доложить о ней своему командиру. Рано утром, когда даже уцелевшие дворовые собаки спали, мы с отцом вышли огородом к лесу.
- Иди, дочка, и больше сюда не возвращайся, - предупредил он меня.
- А вы как же? – спрашивая, я плакала.
- Ничего. Проживём. Иди, - папа толкнул меня в спину, - иди.
На посту меня остановили партизаны, я назвала пароль, который знала только я. Сказала, что новость очень срочная. Пахомычь, богатырского телосложения мужчина, спросил:
- Ты на лошади ездила?!
- Нет, - честно призналась я.
- Значит, на коне поедешь.
Я едва успела обхватить его шею руками, как он понёс меня на своей спине через кусты и ветви деревьев, при этом он больше бежал, чем шёл.
Командир отряда внимательно меня выслушал, а потом объявил в отряде тревогу. Мы ушли больше чем на пять километров, но все слышали, как рвутся мины в нашем лагере. Через четыре дня, после разведки, мы вернулись. Это было ненадолго. Через месяц мы снова ушли. До соединения с Красной армии, мы поменяли четыре лагеря.
Зоя Леонидовна Петрова. Служила в Красной армии до пятидесятого года. Участвовала в войне с Японией. Награждена медалями, одна из них за «Отвагу».
***
Ярость
В партизанском отряде я был самым молодым партизаном, мне только тринадцать исполнилось. Дали мне немецкий штык-нож, вооружили значится. Сходил я пару раз по деревням с партизанами, но боя не случилось. Очень мне от этого печально было.
Четвёртого ноября 1942 мы попали в засаду. Ждали нас немцы и всем ненавистные полицаи на лесной дороге. Как не держал меня Махнюк, прижимая к земле, но когда группа поднялась в атаку, я побежал вместе со всеми. Силёнок свалить немецкого солдата у меня было мало, поэтому я, подбегая к раненому немцу, втыкая нож в его грудь, спрашивал: «Больно?». Они у мамки моей и родни так спрашивали! Вот и хотелось мне узнать, больно или они концерт на старом кладбище устроили полгода назад.
Мы тогда вернулись в отряд не выполнив задание, принесли двоих погибших, ещё трое были ранены. Командир отряда отругал меня. «Я понимаю, что в тебе кипит ярость к врагу, но веди себя осторожнее!» - сказал он. Я не понимал, как можно быть осторожнее, если дело касалось немецких солдат или полицаев. В 1943 году меня самолётом отправили на большую землю. В Саратове я окончил школу, поступил в военное училище, на долгие годы, связав свою жизнь с армией.