Лето 1978 года выдалось таким знойным, что даже воробьи, обычно шумные и бойкие, сидели на проводах с раскрытыми клювами, словно забыв, как петь. Августовское солнце плавило асфальт, превращая его в липкую черную жвачку под колесами редких машин. В такую жару только безумцы решались выходить на улицу без крайней необходимости. Но моя бабушка, двадцатилетняя Таня, не могла пропустить смену на текстильной фабрике — завтра у подруги свадьба, а ей еще предстояло сшить себе платье из подаренного отреза ситца с мелким васильковым узором.
Автобус "ЛиАЗ-677", дребезжащий, как старый самовар, еле плелся по маршруту номер семнадцать. Бабушка сидела у окна, прижимая к груди сверток с тканью и обмахиваясь сложенной вчетверо газетой "Правда". В ушах еще звучал голос Высоцкого из фабричного радиоузла: "Я не люблю, когда мне лезут в душу..."
В салоне пахло бензином, потом и дешевым одеколоном "Шипр". Кондукторша в синем форменном платье с потрескавшимися от жары губами неспешно пробивала билеты, звеня компостером, как колокольчиком. Старушка напротив, с авоськой, туго набитой банками сгущенки "Молочные реки", крестилась каждый раз, когда автобус резко тормозил, а банки звонко стукались друг о друга.
Внезапно сквозь гул двигателя прорвался резкий звук сирены. Водитель, мужчина лет пятидесяти с глубокими морщинами вокруг глаз, бросил встревоженный взгляд в зеркало заднего вида.
"Чертова кукла..." — прошептал он, и его потные пальцы крепче сжали руль.
Сзади, сверкая синей полосой на капоте, их нагоняла милицейская "Волга" цвета морской волны. Из громкоговорителя раздался металлический голос, перекрывая шум двигателя:
"Автобус маршрута номер семнадцать, немедленно остановиться! По требованию милиции!"
В салоне повисла напряженная тишина. Даже банки в авоське перестали звенеть — старушка замерла, прижимая драгоценный груз к груди. Мужчина в серой кепке и застиранной рубахе невольно сжал кулаки, белые костяшки пальцев резко выделялись на загорелой коже.
"Внимание! В салоне находится особо опасный преступник! Остановка обязательна!"
Бабушка почувствовала, как у нее похолодели пальцы. Она огляделась — кто же этот преступник? Рядом сидела школьница с косичками и портфелем на коленях, через проход — старик с орденскими планками на выцветшем пиджаке, дальше — молодая мать, прижимающая к груди спящего младенца...
Автобус со скрипом остановился, выбросив облако пыли из-под колес. Двери распахнулись с шипящим звуком, будто сам автобус вздохнул с облегчением. В салон вошел милиционер — высокий, широкоплечий, в идеально отглаженной форме. Его фуражка сидела чуть набекрень, открывая темные, чуть влажные от жары волосы.
"Граждане, сохраняйте спокойствие," — его голос звучал твердо, но без грубости. — "Просьба не покидать свои места."
Он медленно прошел по проходу, внимательно осматривая пассажиров. Его сапоги скрипели по полу, оставляя мокрые следы — видимо, перед этим он стоял где-то в луже. И вдруг... он остановился прямо перед моей бабушкой.
"Ваши документы, гражданка."
Бабушка ахнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Ее пальцы непроизвольно сжали сверток с тканью.
"Мои?.."
"Ваши," — он стоял, слегка наклонившись, и бабушка заметила, что у него необычные глаза — карие, но с золотистыми искорками, как осенние листья на солнце.
Она дрожащими руками достала из сумки паспорт — маленькую книжечку в сером переплете. Милиционер взял его, его пальцы были удивительно аккуратными для мужчины его профессии, без привычных мозолей и ссадин.
"Татьяна Николаевна Соколова..." — он медленно прочитал, затем неожиданно улыбнулся, и в уголках его глаз собрались смешные морщинки. — "Можно я вас провожу?"
В автобусе повисла гробовая тишина. Даже кондукторша замерла с билетным компостером в руке, ее рот приоткрылся от изумления.
"Это... это шутка?" — прошептала бабушка, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.
Милиционер наклонился ближе, так что только она могла слышать:
"Нет. Просто я увидел вас на остановке и... не смог придумать другого способа познакомиться."
В салоне начался переполох. Женщина с авоськой вскочила с места, банки громко зазвенели.
"Да как вы смеете! Народ напугали! Я чуть инфаркт не схватила!"
Водитель, красный от ярости, обернулся:
"Это безобразие! Я на вас жалобу напишу! Использование служебного положения!"
Но молодой милиционер, не теряя спокойствия, достал удостоверение:
"Виктор Сергеевич Морозов, старший лейтенант милиции. Протокол составите в отделении. А сейчас," — он повернулся к бабушке, и его глаза заискрились, — "я задерживаю... свое сердце."
Бабушка рассказывала, что тогда впервые в жизни почувствовала себя героиней какого-то безумного фильма. Под возмущенные возгласы пассажиров, свист мальчишек с задних сидений и даже аплодисменты пары студенток, она вышла из автобуса, где ее ждала та самая "Волга" с еще работающей мигалкой.
"Ты понимаешь, что тебя сейчас уволят?" — спросила она, когда они отъехали, оставляя за собой толпу зевак, высыпавших на дорогу.
Виктор переключил передачу, и бабушка заметила, что у него красивые руки — сильные, но с тонкими пальцами пианиста.
"Стоило того," — ответил он просто и включил магнитолу.
Из динамиков полилась "Лирическая" в исполнении Аллы Пугачевой. Бабушка вдруг рассмеялась — вся эта ситуация была настолько нелепой и прекрасной одновременно.
"А ткань-то я так и не отдам подруге," — вдруг вспомнила она, глядя на сверток.
"Зато сошьешь себе платье на наше первое свидание," — улыбнулся Виктор и прибавил скорость.
Так началась их история — с мигалки и нарушенных инструкций. История, которая через год закончилась свадьбой, а через тридцать — моим рождением.
P.S. Этого Виктора Сергеевича я знаю как дедушку. Он до сих пор иногда, когда они с бабушкой едут в автобусе, подмигивает ей и шепчет: "Таня, может, снова устроим погоню?" А она краснеет, как та самая двадцатилетняя швея, и бьет его свернутой газетой по плечу, приговаривая: "Старый греховодник!" Но в глазах у нее — та самая искорка, что зажглась в том далеком семьдесят восьмом, когда молодой милиционер рискнул карьерой ради знакомства с "особо опасной преступницей".
