Дом в кустах
Это случилось, когда я только появилась на свет. Мама ушла от отца, забрав меня и моего старшего брата. Папа пил, и каждый его приход превращался в грозу — с криками, угрозами, разбитой посудой. Он знал, где мы прячемся. Маленький деревянный домик, словно забытый богом, стоял на окраине полузаброшенной улочки, где всё заросло кустами, кленами и полынью. Мама называла то место просто — “в кустах”.
Соседи были далеко, почти за полем, а вокруг нас — только речка, старый заброшенный яблоневый сад и колышущиеся от ветра заросли. По ночам всё вокруг казалось живым: кусты скрипели, будто шептались, вода в реке журчала, как чьи-то голоса, а дерево у крыльца скреблось ветками в окно. Я боялась вечеров. Даже летом, когда солнце не спешит уходить, в этом доме всегда наступала темнота раньше, чем в других местах.
Мы с братом часто играли во дворе. Лазали по кустам, бегали по саду, натыкаясь на странные находки. Там, в гуще сирени, мы находили старые, покрытые грязью куклы. У одной не хватало головы, у другой — глаз, ещё у одной была вырвана нога. Я всегда надеялась найти хоть одну целую, но они все были поломаны, будто кто-то специально их ломал.
Когда мне исполнилось пять, мама однажды ушла в город — по делам. Брата она оставила за старшего, а меня — на него. Но стоило ей уйти, как он улизнул к другу. Перед уходом строго велел:
— Спички не трожь, из дома не выходи! — и щёлкнул замком снаружи.
Сначала мне было даже весело. Телевизор был мой. Я устроилась на полу с подушкой, смотрела мультики и ела яблоко. Но небо быстро затянуло, и в доме стало темно. Когда экран телевизора стал отражать моё собственное отражение, мне стало тревожно.
И вдруг — кашель.
Глухой, хриплый, мужской.
Я подпрыгнула. Подошла к окну и выглянула наружу: во дворе никого.
— Дедушка? — позвала я и посмотрела в окошко. Во дворе никого не было.
Я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. От страха я взобралась на кровать, прижалась спиной к стене, и, не моргая, смотрела на дверь. Казалось, вот-вот она откроется. Снова — кашель. Уже ближе. Более надсадный, будто кто-то задыхался. А потом — скрип половиц. В прихожей.
Я затаила дыхание. Понимала, что одна. Никто не придёт. Никто не поможет.
Я бросилась под одеяло, укрылась с головой. Сердце стучало в ушах как барабан. Скрип был уже на кухне. Я не помню, как уснула.
Сон был страшный. В нём я снова была в том же доме, но всё выглядело старее, серее. Из углов лезла сажа, пол дышал. Я плакала, звала маму, когда вдруг чья-то прохладная ладонь провела по моим волосам, а губы коснулись щеки. Очень бережно, почти по-матерински. Я проснулась.
В доме было тихо. Но… я больше не боялась. Будто та рука и тот поцелуй прогнали страх. Я пошла на кухню, выпила сок, села на пол и стала смотреть кино.
⸻
Прошли годы. Мы переехали, мама устроилась на новую работу, жизнь наладилась. Мы никогда не вспоминали тот дом — словно стёрли его из памяти.
Но однажды, за вечерним чаем, мама вдруг заговорила:
— Ты ведь не помнишь, какой тот дом был… страшный. Не от папы, нет. От самого воздуха там мурашки шли. — Она вздохнула и впервые рассказала, что знала:
— До нас там жил один мужчина. Работал на стройке. Грузил цемент и надышался цементной пылью, лёгкие сгорели. Он там один и умер. Задыхался. И вот с тех пор в доме… будто кто-то ходит. Тихо так. Я слышала. Особенно вечерами. И кашель… такой, как будто кто-то умирает, но не может уйти…
Я вспомнила всё. Как он подошёл ко мне, когда я спала. Погладил. Поцеловал. Мне казалось, что он просто пришёл попрощаться. Или хотел, чтобы хоть кто-то его больше не боялся.
С того дня я больше никогда не боялась темноты. Потому что знала — кто-то одинокий и грустный где-то рядом, и он не желает мне зла.
