Моя жена Мария всегда была женщиной с тонкой душой и тихим, даже порой незаметным юмором. Мы прожили вместе тридцать лет, а мне будто бы до сих пор не удавалось узнать её до конца. Хотя знаете, может, так оно и должно быть? Всё равно каждый день открываешь рядом с собой новую главу — узнаёшь любимого, будто бы только вчера встретились на лавочке у Дома культуры.
Но последние недели что-то изменилось. Неуловимо — как вода в чайнике закипает: сначала мелкие пузырьки, потом — уже бурно. Мария вдруг стала тише. Уходила в себя, будто бы вспоминала что-то важное, но не хотела делиться. Я заметил ещё одну мелочь — телефон. Клал всегда экраном вниз. Будто прятала от меня или боялась, что я случайно увижу что-то лишнее.
Раньше — ну что там раньше! — телефон просто валялся где попало: и на подоконнике, и под газетой, и даже у меня в кармане оказывался — забыла. А тут стала аккуратно класть. Экран — вниз, чехол — всегда закрытый. Вечерами щёлкнет пальцем по экрану, улыбнётся уголками губ — и тут же переворачивает. Я молчу. Она молчит.
Вот и дыхание дома стало другим, будто затянули одеяло на окна. Не по себе. А спросить — язык ни у меня, ни у неё не поворачивается...
— Вить, картошку будешь с укропом или как обычно? — спрашивает она, не глядя на меня, а ковыряя вилкой новую смс-ку.
— Да всё равно… — пробую отшутиться, но голос выходит хриплым.
Тяжело стало дышать на кухне. Ложки лязгают, молчание жжёт сильнее, чем огонь в духовке.
Наш старый кот Бублик теперь всё время спит у Марииной подушки. Может, ему легче жить среди женщин?
Иногда так хочется сказать что-нибудь — бросить шутку, спросить прямо. Но что-то внутри мешает. Ведь если начнёшь разговор, а вдруг окажется, что что-то не так? Что тогда — трещина, обида, может, даже больнее будет, чем сейчас.
И я пока молчу. И она молчит.
Когда паузы говорят громче слов…
Есть такие дни, когда даже посуда в раковине стоит бог знает как, только бы не задеть лишний раз. Вот так и мы с Марией — аккуратно, осторожно, чтобы не разлить чего лишнего. Я, бывало, утром лягу пораньше, слушаю, как она тихонько скользит по кухне — будто боится разбудить даже свет за окошком.
Телефон по-прежнему лежит экраном вниз. Я притворяюсь, что не замечаю, но глаза сами ищут его — словно в нём ответ на все вопросы, что крутятся в голове. Порой ловлю себя на мысли: а вдруг там что-то, что разрушит нашу жизнь? И сразу — стыдно, гадко… Что я, шпион какой?
С Марией мы неверно выбираем слова. — Тебе хлеба купить? — спрашиваю вечером. — Есть. — Ладно… — И всё. Разговор на этом заканчивается — как стена кирпичная.
А вечер — момент хрупкий. Дочка Танька как-то зашла:
— Пап, ты чего такой мрачный?
— Да… так, устал просто. Работа, знаешь…
— Не в работе дело! Я же всё вижу… Ну спроси ты маму, что не так. Она сама ходит чёрная, как туча, а ты, как суслик. Всё вокруг да около…
Танька — взрослый человек, давно с семьёй, а дома у нас свои заморочки… Хотел было ей пожаловаться, но сдержался. Пусть у молодых — молодое. И у них там хватает забот.
Мария стала чуть раздражённой: то соль пересыпет, то чай запарит до горечи. Смотрит сердито — но не на меня, а сквозь. Словно ей кто-то на душе комок оставил, и не развязать.
Иногда ловлю, как она строчит кому-то сообщения — быстро-быстро, как когда-то, в молодости, подруге на бумажке в коридоре. Я шуршу за газетой, делаю вид, что увлечён статьёй, но, конечно, боковым зрением всё выхватываю.
А по ночам в нашем доме холодно от недосказанности. Прислушиваюсь к её дыханию — частому и тревожному. Думал, может, во мне дело. Старею, становлюсь нелепым? Может, охладела? Или что-то случилось, о чём не рассказывает?..
Мария смотрит в окно. Я — на кусок занавески за её спиной. А между нами — ни слов, ни взглядов.
Однажды к утру она тихо выдохнула:
— Вить… Прости, если я что-то не так делаю. Устала я…
— Я тоже…
Но дальше — тишина. Не решились.
Так шли дни. Кучка посуды, холодные вечера, и этот телефон, перевёрнутый экраном вниз, как молчаливый страж её секрета.
Вечер, когда всё сдвинулось
В тот вечер телевизор ворчал вполголоса, как недовольная собака, а я крутил ложку в пустой чашке — будто искал дно проблемы. Мария сидела напротив, со стаканом чая и усталыми, как осенние листья, глазами. Между нами — тот самый телефон, снова экраном вниз. Странное ощущение: даже если в комнате никого, этот прямоугольник берёт власть. Обидно признаваться, но я стал его бояться. Не жену — а бездушную железку…
И я вдруг понял: больше не могу. Прожить вместе столько лет и быть чужими?! Не-е... В груди стало горячо, прям до слёз, но терплю.
— Маша… — осмелился я, хотя голос дрогнул. — Знаешь, все видят, что в доме не так. Ты — молчишь, я — молчу. Дочка переживает… Кот сбежал на балкон! А телефон твой… всегда почему-то экраном вниз. Зачем?
В комнате повисло густое, вязкое молчание. За окном, кажется, даже ветер стих. Мария помолчала, долго смотрела мимо меня, и вдруг… как будто у неё внутри что-то лопнуло.
— Вить, — тихо сказала она, — прости, но мне, правда, последнее время хочется… ну, немного быть наедине с собой. Позволить себе мелочи — личные разговоры, девичьи глупости. Не обо всём я готова рассказывать… Не потому что от тебя прячу — а потому что хочу иметь хоть какой-то уголочек только для себя. С Галкой переписываемся — вспоминаем молодость, секретничаем по-женски. Ну, не расскажу я тебе всякие наши шутки: про крем от морщин и про соседского внука, который на мопеде нас чуть не сбил… Мне стыдно, что так получилось. А теперь боюсь — вдруг подумаешь не то… Вот я и кладу телефон так, чтоб не возникало соблазна читать, подозревать… Вот как-то так, Витя.
Я слушал, и постепенно из груди уходил тяжёлый ком, тот самый, что давил неделю подряд. Мария смотрела на меня снизу вверх — с надеждой и страхом. Такая хрупкая, родная.
Я протянул руку, накрыл её ладонь своей.
— Маша… Я же тоже боюсь потерять тебя. Боюсь — вдруг обидел нечаянно, вдруг ты стала дальше… но, если честно, я не готов к чужим тайнам у себя в семье… Только бы не было недоверия.
— Всё равно ты — мой главный мужчина, — чуть улыбнулась она. — Просто иногда хочется побыть просто Марией, а не только чьей-то женой.
Впервые за много дней мы оба выдохнули.
Свобода честности
Утро после откровенного разговора пахло варёным кофе и чем-то освобождённым — таким свежим, как будто прожили не одну ночь, а целый новый год. Я стал смотреть на Марию иначе: с какой-то другой теплотой, без былого раздражения, без страха лишнего слова… А, главное, без того тупого, мучительного подозрения.
Мы сидели за столом, делили оставшийся пирог. Она чуть смущённо улыбалась — та, моя родная, с Ялтинскими веснушками на носу, поправляя прядь волос. Я хотел что-то сказать важное… А она меня опередила:
— Слушай, Витя, а ведь мы вечно всё держим в себе. Придумываем, боимся, недоговариваем…
— А надо проще, — обронил я, — если тревожно — сказать. Если обиделся — сказать… Не копить.
Мария хмыкнула:
— Вот молодёжь-то нас переучила: у Таньки с мужем правило — всё по-честному и сразу. А мы вон — жизнь вместе живём, а сами друг друга иногда боимся…
Мы посмеялись. Не как раньше — вымученно, а легко, искренне. Витя и Мария. Просто. Муж и жена, которые рискнули быть смелыми хоть чуть-чуть.
Потом вынесли с кухни все старые обиды вместе с мусором — в прямом смысле. Я заварил чай, она кинула в чашки лимон, а на мой вопрос — не забуду никогда — глядя мне прямо в глаза, с улыбкой сказала:
— Спрашивай. Всё, что важно, говори. Даже если страшно. Будем вместе всё решать — ты, я и наш кот Бублик.
Теперь в нашем доме не бывает молчания, от которого стынет кровь. Если телефон лежит экраном вниз, я знаю — там девичьи секреты или рецепт пирога. И не беда. Главное — мы снова друг у друга.
Читают прямо сейчас
- Искренне благодарим каждого, кто оказывает помощь каналу лайками и подпиской!